Чтение онлайн

Да-да, именно темного — мало общего с белоснежным кокаином, который мы привыкли видеть в фильмах о гангстерах, бизнесменах и рок-звездах. В целом, есть обоснованные сомнения в том, что иранский кокаин — настоящий. В европейских странах он считается одним из самых дорогих наркотиков, выращивают коку, как известно, почти исключительно в Южной Америке, чем и обусловлена высокая цена. То обстоятельство, что в Иране местный кокаин может позволить себе средний класс, выглядит подозрительно.

Существуют как минимум два исследования химического состава крэка (курительного кокаина с примесями), изъятого на территории Ирана — их опубликовали в 2011 и 2014 годах[65]. Во всех пробах кокаин вообще не обнаружили, зато нашли различные виды опиатов — героин, морфий, кодеин и прочее. С этим и связана характерная внешняя особенность «иранского кокаина», сероватый цвет. Другими словами, под видом кокаина иранские торговцы частенько толкают что-то, имеющее крайне опосредованное отношение к традиционной южноамериканской продукции. Повседневность

— Смотри, там, похоже, курьер кому-то привез наркотики, — говорит мне друг, когда мы с ним едем на машине по Тегерану поздним вечером.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— А что им еще тут делать? Машина стоит на пустой темной улице с заведенным двигателем, водитель ждет кого-то. Мотоциклист подъезжает, что-то передает, они разъезжаются... и видно, что он не доставку еды из «Снаппа» привез.

Друзья рассказывали мне, что расплатиться с продавцом, который привез тебе наркотики, просто: он может приехать с банковским терминалом, и ты заплатишь за траву так же просто, как если бы он привез пиццу. Даже здесь не обошлось без последствий международной изоляции: после введения санкций в отношении банковской системы Ирана власти стремились стимулировать товарно-денежные отношения. Одним из выходов стало массовое внедрение банковских терминалов, чтобы иранцы пользовались безналичными способами оплаты. Успешно — буквально за два года терминалы появились во всех магазинах и у всех торговцев, включая оборванных продавцов сладостей кулюче, торгующих в вагонах тегеранского метро. А местные способы контролировать финансовые потоки далеки от совершенства — так что продавцу овощей ничего не мешает использовать тот же терминал для подработки: продать кому-нибудь пару граммов терьяка или «кокаина» с помощью безымянной транзакции.

Все происходит очень буднично. Наркотики для Ирана — неотъемлемая составляющая повседневности, часть культуры, что отражено в литературе, кинематографе, музыке. Здесь можно вспомнить российскую пословицу о том, что строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения — несмотря на все формальные запреты, дотянуться до наркотиков, причем разных видов, в Иране не составляет большого труда.

Конечно, это не значит, что Иран — рай для наркопотребителей. Есть огромное количество искренне верующих, которые и пальцем не прикоснутся к запрещенным веществам. С другой стороны, нельзя сказать и что все верующие не употребляют (да и кого в Иране считать верующим — отдельная непростая тема, которой мы касались в главе об исламе). Определенно можно сказать одно: на закрытых вечеринках можно встретить и тех, кто курит траву или пьет алкоголь, и тех, кто ведет здоровый образ жизни, довольствуясь чаем.

Не стоит забывать и о том, что в Иране одни из самых строгих антинаркотических законов в мире. Ежегодно множество людей получают смертные приговоры. При этом сомнения в эффективности этой меры есть как у внешних наблюдателей и правозащитников, так и у самих властей. В результате в 2018 году власти страны пошли на заметную либерализацию законодательства. Если раньше смертный приговор выносили за хранение 5 килограммов опиума или 30 граммов героина или синтетики, то после изменений виселица грозит уже за 50 килограммов опиума, 2 килограммов героина или 3 килограммов метамфетаминов.

Перемены моментально сказались на статистике. По данным правозащитников, в 2017 году в Иране казнили 507 человек, из которых 288 — за наркотики. Однако в 2018 году, после упомянутой либерализации законов, смертный приговор привели в исполнение для 225 заключенных, из которых 91 был обвинен в хранении наркотических средств.

Впрочем, тренд на снижение как общего числа смертных казней, так и количества соответствующих решений в связи с хранением наркотиков оказался краткосрочным. Пиковым в этом плане был 2015 год, тогда в Иране казнили почти тысячу человек. К 2018–2021 годам число казней упало до 250–300 в год — при реформисте Рухани государство было склонно к либерализации как собственно законов, так и правоприменения. Разворот в обратном направлении произошел сразу, как консерваторы заполучили Меджлис и кресло президента в 2021 году занял Раиси. В 2022 году, согласно данным Amnesty International, в Иране число смертных казней подскочило почти в 2 раза (до 576), из них 255 казней пришлись на преступления, связанные с наркотиками. Негативный тренд на этом не прекратился. По итогам 2023 года смертных казней в Иране уже было 853, при этом больше половины из них (481) связаны с наркотиками. Любопытно, что законы в этот период особых изменений не претерпели, но заметно трансформировалась правоприменительная практика[66].

В целом пример Исламской республики подтверждает общемировую тенденцию. Главный фактор, способствующий потреблению наркотиков в мире, — социально-экономическая ситуация. В стране, где уже многие годы безработица среди молодежи составляет десятки процентов, а люди массово мечтают уехать, вопрос наркомании невозможно решить угрозой повешения. О какой эффективности смертных казней можно говорить, если наркокурьеры разъезжают с банковскими терминалами и в стране проходят экстази-вечеринки по пятьсот человек? К слову, на одну из таких тусовок я так и не решился сходить.

Пезешк-Зод И. Дядюшка Наполеон. Пер. с персид. Н. Кондыревой и А. Михалёва. — М.: Художественная литература: 1981

Число казней в Иране приводится по данным Amnesty International.

Mohammad, Kazemifar Amir et al. Crack in Iran: is it Really Cocaine? Journal of Addiction Research and Therapy. 2 (2011). P 1–3

Ghiabi M., Maarefvand M., Bahari H., Alavi Z. Islam and cannabis: Legalisation and religious debate in Iran. International Journal of Drug Policy. 2018 Jun;56. P. 121–127.

Все четыре слова используются в Иране для обозначения марихуаны. «Аляф» — перс. «трава». «Вид» — калька с английского weed (трава). «Голь» — перс. «цветок». «Мариджуана» — «марихуана».

Портал Thirtyone, 28 ноября ?? ???? ??????? ???? ???? / 2023 ?????? ?? ?????

Noorbala A.A., Saljoughian A., Bagheri Yazdi S.A., Faghihzadeh E., Farahzadi M.H., Kamali K., Faghihzadeh S., Hajebi A., Akhondzadeh S., Mousavi M.T. Evaluation of Drug and Alcohol Abuse in People Aged 15 Years and Older in Iran. Iranian Journal Of Public Health. 2020 Oct;49(10). P. 1940–1946

Wright A.E. The Battle against Opium in Iran: A record of progress. Bulletin of Narcotics 10, 2 (1958). P. 8–11

Парадокс одиннадцатый Свободное искусство в теократии

С точки зрения вклада в мировую культуру Иран прежде всего известен своей литературой: Хафиз Ширази, Фирдоуси, Саади и Омар Хайям по праву входят в число величайших поэтов всех времен. В то же время выдающаяся иранская литература принадлежит в основном Средневековью — ни XX, ни XXI век не породили признанных во всем мире иранских писателей. Однако уже в годы Исламской республики на мировую арену вместо поэтов вышли иранские режиссеры, которые сделали местное кино постоянным гостем ведущих мировых кинофестивалей. Для многих этот феномен стал настоящим откровением: как настолько свободное и смелое творчество возможно в исламской теократии? На самом деле искусство в стране зачастую ускользает от официального дискурса: не противостоит ему, но и не поддерживает — и такое положение дел вполне устраивает всех, включая саму Исламскую республику. Страна поэзии

Когда в далеком 2008 году я поступил в РУДН и явился на день выбора иностранного языка (проходил он в конце августа, всего за пару дней до начала занятий), персидский не стремился учить никто. В том году студентам восточного направления предложили три опции: китайский, арабский и, собственно, язык Омара Хайяма. Поэта, жившего на рубеже XI–XII веков, упомянула представительница кафедры, живописавшая прелести изучения персидского, — мол, уже скоро сможете читать его в оригинале. Звучало привлекательно, но других весомых аргументов в пользу выбора в ее речи не прозвучало: все-таки слишком редкий язык, да и перспектив мало. Так что я пошел на арабский, чтобы через четыре года неожиданно приблизиться к Омару Хайяму благодаря коту Тимофею.

Персидский в тот день, несмотря на все увещевания, выбрали лишь пятеро студентов (на арабский набралось три группы примерно по десять человек, на китайский — пять таких же групп). Доучились до конца трое. Впрочем, о плачевной ситуации в российской иранистике я уже писал во введении.

Гораздо позже, общаясь с иранцами, я понял, почему персидский называют «языком поэзии». Свои поэты есть везде, но в случае Ирана ситуация особенная. Здесь поэзия занимает особое место, красной нитью проходит через всю иранскую культуру и по сей день остается важнейшим ее элементом, хотя «золотой век» стихосложения пришелся на X–XV века. Стихи читают на праздниках и в книжных клубах, используют как решающий аргумент в дискуссиях и спорах, украшают строками Фирдоуси или Саади политические речи, дарят друзьям книги поэтов. В первую очередь — Хафиза.