Чтение онлайн

Нас непрерывно атакуют сверху и снизу. Мне приходится все время резко менять радиус виража, то увеличивая, то уменьшая скорость вращения. В один из таких моментов Яша, выполнявший свой первый боевой вылет, «зевнул» и выскочил в сторону. На него тотчас набросились две пары «мессеров», но он, как рассказывал позже, вспомнил одну из моих рекомендаций: несколько секунд шел по прямой в горизонтальном скольжении на крыло. Попасть в самолет при таком маневре, даже с небольшой дистанции, практически невозможно. Булыгин вклинился в круг звена Щербакова и оставался с ними до конца схватки.

Виктор Крючко успел уже за короткое время провести несколько боев, в которых сбил «мессершмитт» и «Юнкерс-87». Он отлично пилотировал, метко стрелял, был бесстрашен и ловок. С таким напарником можно было решиться на атаку, следовало только поймать подходящий момент. Пытаюсь сам создать нужную ситуацию. Увеличиваю крен. Крючко неотступно следует в вираже справа и чуть-чуть сзади, точно повторяя мои эволюции. Кажется, он понял замысел. Тяжело, страшно тяжело: давит чудовищная перегрузка, темнеет в глазах, машина вздрагивает от напряжения, готовая сорваться в штопор.

Немцы, не понимая нашего маневра, засуетились и даже прекратили огонь, оторвавшись от прицелов. Вот этот миг: разом кладу машину «на лопатки», перехожу в короткое пикирование на форсаже мотора и тут же левым боевым разворотом впиваюсь в хвост ближнего «мессера». Краем глаза вижу словно приклеенную ко мне машину Виктора — молодец! «Мессер» впереди и немного ниже. Ловлю его горбатый силуэт в сетку прицела. Дистанция — не более пятидесяти метров. Жму гашетку. Промаха быть не могло: с оторванным крылом, окутавшись копотью, раскручиваясь, гитлеровец рухнул вниз.

В ту же секунду воздух над фонарем прострочила пушечная трасса. Ее красные шарики прошли так близко, что мне даже послышался тонкий свист пролетавшего снаряда. Оглядываюсь, бросаясь в сторону: подкарауливший меня немец бьет издалека, метров с четырехсот, приткнувшись к прицелу, — и не замечает, как выскакивает сбоку машина Крючко. В упор всаживает Виктор длинную пулеметную очередь из обоих «шкасов». Немец перевернулся, густо задымил и, кувыркаясь, отправился к земле…

Уже сорок минут кипит небо. На всех высотах до пяти тысяч метров ревут моторы, грохочут пушки и пулеметы, неудержимо несутся к целям наши реактивные снаряды. Нам приходится трудно, очень трудно — численный перевес на стороне немцев. Напарника я потерял, врезавшись в одном из боевых маневров в небольшое кучевое облачко, висевшее над полем боя. Выскочил — нестерпимо ярко брызнуло в глаза солнце, и я поздно разглядел торопящихся ко мне четырех немцев. Уходить бесполезно: скорость у них больше, догонят. Позвать на помощь? Без радио не позовешь. Спикировать? Тоже достанут, машины у них тяжелые. Значит — конец?!

Откуда-то из глубины сознания обжигающей струей вдруг пробилась эта предательская мысль. До мельчайших подробностей вспомнилось потом, о чем думал, что делал, когда самолеты врага зажимали в железные «клещи» и казалось, что нет никакой возможности вырваться из беды, как обостренным зрением различал на бледной синеве неба отсвет трассирующих пуль, как отдавались в висках одновременно и тяжелые удары собственного сердца, и глухой стук рвущихся снарядов. Но где-то в глубине души нашлись силы, которые поднялись над отупляющим отчаянием, над бессилием обреченности — и разорвались тиски оцепенения и страха. Пронизанный одним желанием, одной страстью победить во что бы то ни стало, разум отыскал решение — единственно правильное и спасительное.

Игра со смертью началась. «Мессеры» находились совсем близко. Почувствовал: вот-вот полоснут огнем. Резкий бросок влево и вверх. Они проскакивают мимо, не успевая повторить такой крутой маневр, слишком велика инерция их машин. Сделали круг и снова ко мне. Еще броски — с набором высоты, в разные стороны, на встречных с ними курсах. Им каждый раз приходится выполнять для нового захода почти полный круг, а я за это время успеваю подниматься все выше и выше — вниз уходить одному нельзя, там подошла новая группа немецких истребителей.

Такими бросками я затащил своих преследователей уже за пять тысяч метров. Жалит мысль: «Четверо против одного… Без напарника сожрут, если отступить… Надо поймать момент, хоть одного гада подловить в прицеле… Обязательно надо!»

На большой высоте, где острее ощущается нехватка кислорода, прыткости у немцев поубавилось. Я же чувствовал себя отлично, мысленно благодаря нашего школьного физрука Шварца, который делал из нас в спортзале, по его выражению, настоящих мужчин.

Есть, самый настырный, очевидно старший среди четверки, попался. На гашетки: огонь! огонь! «Мессер» дернулся, нехотя свалился на крыло, траурно задымив черным закрученным шлейфом.

Где остальные? Успели окружить. Тот, что позади, сейчас начнет стрелять. Резко кидаю машину вниз, мотору даю форсаж — и тут же «горка», носом в небо. В глазах потемнело от перегрузки. Немец проскочил, оказался впереди, заполнил сетку моего прицела. Огонь! «Мессершмитт» вспыхнул факелом.

Оставшаяся пара ухнула, как в прорубь, вниз, и я остался один.

На стоянке я с трудом выбрался из самолета, ступил на траву — ноги подкосились…

Мы уставали. Нас шатало ветром. Мы забывали, что кроме воздушного боя есть какая-то иная жизнь. Мы постоянно были свидетелями гибели товарищей и потеряли способность изумляться своему возвращению из боя живыми и невредимыми вопреки здравому смыслу и элементарному подсчету соотношения наших и вражеских сил, вопреки всяким теориям вероятности и невероятности.

Пролетела еще одна фронтовая ночь, и народившийся день вновь звал нас в полет, в бой, в новые смертельные схватки…

К нам на аэродром завернула бригада фронтовой кинохроники на двух полуторках-фургонах, оборудованных под фотолаборатории. Они снимали наши взлеты и возвращения, летчиков и механиков. Не могли только заснять настоящий, как они говорили, «в натуре» воздушный бой. Их командир, молодой лейтенант, даже просил свозить его в боевой вылет на нашей УТИ-4 — двухместной учебной «спарке», но этого, конечно, никто не разрешил: учитывая возможность встречи с воздушным противником, было бы безумием выпустить безоружный самолет, подвергая смертельной опасности летчика и кинооператора.

Однако заснять схватку с немецкими истребителями им все-таки удалось. И после этого, неожиданно для себя, я убедился, как по-разному видится воздушный бой его участникам и наземным наблюдателям.

Со своим напарником сержантом Виктором Крючко я возвращался домой после штурмовки вражеской колонны между Таганрогом и Ростовом. Вылетали мы с парами Щербакова и Тихонова. Над целью на нас навалились «мессеры», пришлось принять бой. Держаться вместе не удалось, на каждого приходилось по две-три пары самолетов противника, и нам оставалось только обороняться — горючее и боекомплекты почти полностью оказались израсходованными при штурмовке. Покрутившись в глубоком вираже, мы с Виктором свалили машины в штопор, вышли из него у самой земли и, оторвавшись от немцев, на малой высоте пошли к себе.

Показался наш аэродром у подножия пологого холма на краю густой рощи. Погода ясная, в небе — ни одного самолета. Еще минута-другая, и можно выпускать шасси. Поднялись до двухсот метров, довернулись для захода на посадку без круга, прямо с курса. И вдруг впереди, совсем рядом, продымили несколько пулеметных трасс. Сверху. Со стороны солнца. Кто это? Сколько их? Где они? Мгновенно бросился влево и увидел: три пары «мессеров», обстрелявшие нас, плотным — крыло в крыло — развернутым фронтом выходят из пикирования.