Чтение онлайн

Так оно и тянется с тех далеких пещерных времен. Было бы стыдно тем, кто должен испытывать стыд, у нас бы была другая жизнь и даже, возможно, совсем другая цивилизация.

В процессе эволюции первобытным людям не терпелось стать пещерными людьми, но пещер на всех не хватало, приходилось дожидаться очереди. А это не у всех получалось. Некоторые дожидаются, дожидаются, а потом плюнут и начинают осуществлять эволюцию революционным путем: присмотрят подходящую пещеру, выставят жильцов и живут как ни в чем не бывало.

День живут, год живут. И вдруг замечают, что у них внутри что-то лишнее. Что-то тяжелое такое и вдобавок шевелится.

Жена говорит:

— Что-то у меня внутри шевелится. Наверно, я беременная.

А муж отвечает:

— И у меня внутри что-то неладно. Наверно, я что-то съел.

Но он ничего не съел, и жена у него не беременная. Это просто в них зашевелилась совесть. Выгнали людей из пещеры, вот совесть в них и шевелится.

В наше время совесть бы в них заговорила. Или не заговорила б. Одно из двух. А в то время совесть еще просто не умела говорить, она только шевелилась, тяжело переворачивалась. Ну, люди и не понимали, что это такое: то ли они переели, то ли беременные. Только чувствовали: что-то внутри тяжело.

Позднее ученые установили, что совесть вообще не имеет веса. Она тяжелая лишь тогда, когда шевелится, переворачивается или, допустим, заговорит. А когда она не шевелится и не говорит, она такая легкая, будто ее вовсе нет. А если совести нет, но внутри все-таки тяжело, тогда можно с уверенностью сказать: либо вы что-то съели, либо беременные.

Во времена первобытного коммунизма каждый человек на земле был коммунист…

На смену первобытному коммунизму пришло рабовладельческое общество. Из бывших коммунистов получились отличные рабовладельцы, а из менее удачливых — неплохие рабы.

Коммунизм был детством человечества. Поэтому повториться он мог лишь как впадение в детство.

Когда человек пришел к власти, обезьяна ушла в оппозицию. Но время от времени она возвращается, и тогда в оппозицию уходит человек.

Для того, чтобы стать человеком, обезьяне понадобились нечеловеческие условия.

Те же условия годятся и для обратного процесса.

Иногда опасно уходить от достигнутого — даже вперед.

Когда обезьяна взяла в руки палку, она еще не знала, что палка имеет два конца.

Когда человек изобрел дверь, он искал не входа, а выхода.

А старые обезьяны все еще вспоминают о том, как они жили до эволюции.

Легенда о потопе — это легенда не о проклятом прошлом, а о светлом будущем, О чем можно мечтать в безводной пустыне? О том, чтоб напиться, умыться, в случае чего даже выкупаться. Но если мечтать по большому счету, то, конечно, нужен потоп.

Люди шли через пустыню — год за годом, десятилетие за десятилетием. Было так жарко, что уже мечтали не о потопе, а о всемирном потопе. Ничего, мечтали, вот наступит всемирный потоп, вот тогда мы заживем: напьемся умоемся, в случае чего даже выкупаемся. И ковчег построим, чтоб спасать на нем всякой твари по паре. Вот такой у нас будет всемирный потоп.

Но время шло, поколения сменяли друг друга, а потопа все не было. Сначала говорили: нынешнее поколение будет жить при потопе. Потом говорили: следующее поколение будет жить при потопе. А потопа все не было.

И тогда возникла версия, что он уже был, что все они живут не до потопа, а после потопа.

Вспомнили великого кормчего, который построил ковчег и привел весь народ в светлое послепотопное время. А темные стороны светлого времени объясняли тем, что в ковчеге было всякой твари по паре, и они, эти твари, загубили дело великого кормчего.

Если б не эти твари, мы бы уже давно были там. Мы, собственно, и так уже там, но тогда б мы были немножко не там, а немножко в другом месте.

Помните, как мы говорили в допотопные времена:

— Следующее поколение будет жить после потопа!

Потом мы говорили:

— Следующее поколение будет жить после!

А сегодня мы заявляем:

— Следующее поколение будет жить!

Правда, в этом нет абсолютной уверенности.

Однажды за обедом фараон Хеопс заговорил о своих финансовых трудностях. Из-за нехватки средств на строительство пирамида кверху сужается, хотя по проекту сужаться не должна.

— А панель у подножья уже проложили? — спросила дочка, о которой известно лишь то, что по отчеству она была Хеопсовна, что, впрочем, естественно для дочери Хеопса.

— Панель — это еще не пирамида, — грустно вздохнул Хеопс.

Но дочка считала, что это больше, чем пирамида. Потому что на пирамиду деньги тратятся, а на панели зарабатываются. И главное — товар остается при тебе.

— Что-то я не понимаю, — напрягся Хеопс. — Ведь тогда получается, что один и тот же товар можно продать два раза?

— Да хоть тысячу раз. Если, конечно, товар не потеряет товарного вида.

Хеопс отодвинул тарелку:

— В таком случае все идем на панель.

Очень чистый был человек, морально не испорченный.

— Папа, не горячись, — остановила его Хеопсовна. — Я одна пойду, а вы с мамой пока оставайтесь.

И стала Хеопсовна зарабатывать папе на пирамиду.

Зарабатывала, зарабатывала… Так сильно зарабатывала, что не только товар потерял товарный вид, но и панель потеряла панельный вид, — до того ее исходила Хеопсовна, зарабатывая на пирамиду Хеопса. Недаром эта пирамида — самая большая из всех пирамид.

Историк Геродот утверждает, что третья часть пирамиды Хеопса построена именно на эти заработки.