Чтение онлайн

Капитолийский холм. Реконструкция Л. Панины.

И действительно, галлы-победители вскоре подошли к городу, вступили в него и принялись избивать все, что там еще было живого. Римские предания, не имея возможности отрицать страшный факт завоевания галлами города, впоследствии столь знаменитого, стараются украсить это печальное событие рассказами об отдельных проявлениях геройства римских граждан. Вероятно, галлы действительно делали попытки овладеть Капитолием в виде открытого штурма или ночного внезапного нападения и что бдительные и храбрые его стражи, подобные Марку Манлию, при этом совершили подвиги, спасшие Капитолий. Еще более вероятно то, что не замедлили собрать на правом берегу Тибра всех, кто способен был владеть оружием, и что Камилл при этом оказал незабываемые услуги. Может быть, даже действительно ему была вручена диктаторская власть, подтвержденная правительством и «народом римским», осажденным в Капитолии. Но в сущности оказывается, что галлы и не думали обосновываться в Риме и, пробыв среди развалин полуразрушенного города некоторое время и пострадав от лихорадки в нездоровые осенние месяцы, весьма охотно дали себя склонить к удалению из Рима. Те, что засели в Капитолии, уже были близки к концу своих запасов и тоже легко согласились отвесить им ту денежную сумму, которой галлы требовали в виде откупа, и дикари, захватив свое золото, удалились на север, в долину р. По, куда и без того уже их вынуждало двинуться вторжение еще одного народа, венетов, надвинувшихся с северо-востока (390 г. до н. э.).

Это было тяжелое испытание, глубоко запечатлевшееся в народной памяти, тем более, что оно так неожиданно и внезапно обрушилось на Рим. И особенно тяжелым являлось одно из последствий погрома: при этом погиб не только старый город, но и обратилась в прах вся его древнейшая история. Когда в народе вновь проснулась страсть к историческому исследованию, к изучению старины, в обновленном городе уже мало осталось внешних признаков этой старины, еще меньше летописей, старых зданий и иных памятников прошлого. Чтобы восстановить воспоминания о них, приходилось прибегать в значительной степени к вымыслу или к поверхностным соображениям либо опираться на весьма двусмысленную помощь греческих рассказчиков, которые не столько заботились об исследовании действительно случившегося, сколько о гладком изложении занимательных повествований. А тут, при этом галльском погроме, представлялось столько черт для богатой исторической картины: галлам отвешивают золото позорного откупа среди развалин города, но варвары взвешивают неправильно и римляне жалуются на это.

Вотивный щит.

Иллюстрирует легенду о взвешивании галлами золота из Капитолия.

Тогда галльский вождь Бренн еще бросает свой громадный меч на чашу весов, чтобы и он был уравновешен золотом, и тот возглас «Горе побежденным!», который раздался впервые, сделался одним из наиболее понятных возгласов для всех позднейших времен и народов. Но римские боги не могут потерпеть, чтобы столь ужасное совершалось безнаказанно: раздается звук воинских труб, Камилл приближается с собранным им войском и разбивает врагов на развалинах самого города, который этой победой искупил свой позор. Так гласит позднейшее римское предание, но трезвая правда говорит: галлы вполне разумно приняли золото, которое также разумно было им предложено римлянами, или может быть наоборот: галлы предложили покинуть Рим, если им будет выплачена определенная сумма, и римляне на это охотно согласились. Во всяком случае, этот погром италийского города, который понемногу начинал уже привлекать к себе внимание даже со стороны греческих городов, наделал много шума. Это было первое событие в римской истории, о котором узнали современные греки или их ближайшие потомки: «Эллинский город Рим взят и разорен войском варваров, пришедшим из стран Гиперборейских».

Но вынесенное Римом опустошение никак не коснулось собственно жизненных корней римского возникающего могущества. Первое смущение, глубокое уныние возвращавшегося в Рим населения при виде развалин города выразилось в отчаянном намерении покинуть город и переселиться в Вейи, которое едва ли было подвергнуто серьезному обсуждению да и не заслуживало того: народная жизнь проявляется не в одном только ныне живущем поколении, а и в предшествующем ему, и в последующем. Главное приобретение последнего десятилетия, завоеванная Римом южная Этрурия, оставалась неприкосновенной собственностью Рима, и только тут римляне впервые осознали истинное значение Рима по отношению ко всей основной Италии и поняли, что главной задачей является создание такого оплота, который мог бы защитить Италию от дальнейших хищнических и опустошительных галльских набегов. В южной Этрурии были заложены две крепости — Сутрий (383 г. до н. э.) и немного позднее Непет, а вся страна до самого Циминского леса была разделена на четыре новых гражданских округа или трибы. Местные попытки восстания были подавлены суровыми мерами, а в 351 г. до н. э. еще самостоятельной Этрурией был заключен мирный договор, по этрусскому обычаю на 400 месяцев. О ближайших событиях, последовавших непосредственно за галльским погромом, известно лишь очень немногое. Наиболее важно то, что Марк Фурий Камилл вновь выдвинулся на первый план и что правительственная власть, все еще главным образом находившаяся в руках патрициев, на время опять стянула бразды правления, что, может быть, было даже и необходимо после событий 390 г. до н. э. Против этого восстал Марк Манлий, прославившийся во время обороны Капитолия. [46] Рассказ о том, как он побуждал плебеев к перевороту и отчаянной борьбе против консульства и диктаторской власти, как он был схвачен, объявлен государственным изменником и свергнут с Тарпейской скалы — все это не более чем отголосок бурного периода борьбы и волнений, который, однако, скоро миновал и уступил место правильной работе законных властей.

Тарпейская скала.

Сейчас под этим названием известна лишь небольшая часть подлинной Тарпейской скалы. Осужденных сбрасывали с гораздо большей высоты, к тому же по склону с острыми камнями.

Вожди плебейской оппозиции тоже не дремали. Они приложили все усилия к тому, чтобы и плебеям проложить путь к достижению высшей должности в республике, а также к упорядочению вопроса об общественных землях. К последнему их особенно побуждало значительное расширение государственной территории вследствие завоеваний в Этрурии, а с другой стороны возрастающая нужда и задолженность среднего сословия вследствие галльского погрома. Вождями народа в этой последней борьбе сословий явились два трибуна (377 г. до н. э.) Гай Лициний Столон и Луций Секстий Латеран. Они представили на рассмотрение правительства три предложения, первое из которых имело целью оказать немедленную помощь невыносимому бедствию, второе — прочно искоренить зло на будущее, а третье — окончательно прекратить борьбу сословий обоюдным соглашением. Первое предложение заключалось в том, чтобы «уплаченные уже должниками проценты были вычислены из капитальной суммы долга, а уплата капитала производилась бы в определенные сроки»; второе — в том, «чтобы участки, занимаемые частными лицами или уже занятые ими на общественной земле, не превышали бы 500 югеров, а излишек этой земли был бы поделен между нуждающимися плебеями»; третье касалось «уничтожения должности военных трибунов, причем предлагалось возвратиться к правильным ежегодным выборам двух консулов, из которых один должен быть постоянно избираем из плебеев, и один из патрициев». Еще раз дело дошло до жестокой борьбы. Много раз передовой боец патрициев, старый Камилл избирался диктатором, чтобы совладать с разбушевавшимися волнами народных страстей; с другой стороны и плебеи из года в год выбирали обоих своих ходатаев в трибуны. Наконец после десятилетней упорной борьбы плебеи одержали победу. Сенат согласился на предложения, и один из трибунов, Луций Секстий, знатный плебей, был первым плебейским консулом (367 г. до н. э.).

Таким образом, борьба сословий была закончена, насколько вообще могут быть закончены такие противопоставления, лежащие в самой природе вещей и в основе исторических отношений. Временные отмены завоеванного права не могли уже иметь важного значения. Так, например, случилось, что однажды патрициям удалось-таки провести обоих консулов из своего сословия, затем из консульской обязанности была выделена еще одна новая должность: двум преторам из патрициев был предоставлен надзор за судебными учреждениями (367 г. до н. э.), а к эдилам из плебеев были присоединены двое курульных или патрицианских торговых старост. Но все это не имело никакого существенного значения: после того, как само консульство стало доступно плебеям, мудрено ли было им добиться должности претора или цензора? Храм Согласия был воздвигнут на Форуме, [47] и полное единство между сословиями установилось и окончательно окрепло в испытаниях последующих годов, которые были отмечены страшными эпидемиями и хищническими набегами галлов.

Храм Согласия. Реконструкция Л. Канины.

Эти набеги в это время уже не представляли серьезной опасности. Напротив, римская республика представлялась именно передовым оплотом против варварства. Рим в это время оказывался уже далеко опередившим все остальные государственные центры, основанные великим умбро-сабельским племенем. Здесь уже установился непоколебимый политический строй, редкий в тогдашнем историческом мире, и если где устанавливался подобный, то не иначе, как ценой стеснения свободы. Здесь же этот строй и порядок были установлены не мощным монархом или тираном при посредстве военной силы, а создан самим народом, который ежегодно выбирал свои должностные лица в комициях и не обсуждал проекты законов в общественных собраниях (как это было в Афинах), а торжественно и сознательно принимал их или отрицал после того, как они уже были обнародованы некоторое время. Сами должностные лица в Риме, и особенно высшие, как, например, консулы, строго придерживались закона — писаного права страны, но они не были слугами государства, как явствует из самого названия magistratus (повелевающий), а были полными господами в государстве в течение того времени, на которое были избраны, и к ответственности могли быть привлечены только тогда, когда истекал срок их полномочий. Особенным счастьем этого государства был переворот, устранивший пожизненность и единоличность высшей государственной власти, который не коснулся силы и значения самого правительственного начала. В высшей степени характерным и значительным было то, что даже внешние признаки и вся обстановка высшей власти остались теми же, что были издревле: те же связки прутьев с вложенным в них топором — символ власти над жизнью и смертью — в руках тех же ликторов, составлявших свиту консулов и других высших чиновников. Когда они появлялись в народе, перед ними всюду шествовали один за другим 12 ликторов со своими пучками (fasces) в руках.

Ликтор в венке и с фасциями.

По барельефу из Ватикана.

И даже это вполне способствовало тому, чтобы поддержать в римском народе иной взгляд на власть, нежели в греческих городах: здесь сила государства была настолько велика, что перед ней исчезала и стиралась в ничто воля каждого частного лица, а воля государства временами находила себе заветное и убедительнейшее выражение в диктатуре. Из всех государственных учреждений Рима сенат особенно убеждал римских граждан в прочности, неизменности и непоколебимости их государственного устройства. Это государственное учреждение было самым старым из всех и оставалось неизменным среди всех общественных переворотов и новшеств. Члены, заседавшие в нем, были пожизненными, знатными, независимыми, и в полном составе сумели вызвать в народе уважение к сенату. С одной стороны, они никогда тотчас не поддавались искательствам народа и напротив мужественно и твердо противились каждому нововведению, с другой стороны, они никогда не противились настолько, чтобы вынудить народ к открытому насилию и вызвать его к революционным движениям. Даже та перемена в государственном устройстве, которая была произведена Лицинием и Секстием, прошла так, что уважение к сенату осталось непоколебленным. Каждому честолюбивому патриоту был теперь открыт путь к высшим государственным должностям и тем самым обеспечено место в сенате. Искусство управления государством распространилось в среде обширного аристократического (патрицианского и плебейского) слоя именитых семейств, стоявших во главе государства; для каждого государственного дела были теперь готовы храбрые, сведущие, патриотические деятели, и вся эта разнообразная сила была соединена в одном большом городском центре, как в общем очаге.

В таком положении в 343 г. до н. э. римская республика вступила в борьбу с родственными самнитами, наиболее сильным и значительным из племен Средней Италии. Самниты занимали гористую страну, пролегавшую между равнинами Кампании и Апулии, а также среднюю, наиболее возвышенную часть Апеннинского хребта, который тянется через весь полуостров. Их территория средним и нижним течением р. Лирис отделялась от римской территории, которая в это время уже простиралась от Циминского леса до Цирцейского мыса и даже несколько далее его. Масса воинственного и сильного самнитского народа, распадавшегося на известное число независимых племен, общин и территорий, жила простой жизнью всех горцев. Они не стремились сплотиться в какое-нибудь политическое целое или предпринять что-нибудь сообща. Лишь отдельные части самнитского народа, побуждаемые нуждой или жаждой захвата земель и добычи, выполняли блестящие военные предприятия. Целью их походов были обычно расположенные на западном берегу Италии старые и богатые этрусские и греческие города. Так, в 424 г. до н. э. самниты отняли г. Капую у этрусков, в 420 г. до н. э. захватили г. Кумы у греков, между тем как другое племя, луканы, победоносно проникло в область, занятую на юге Италии греческими колониями.

Монета города Кумы.

АВЕРС. Женская голова.

РЕВЕРС. Чудовище Сцилла, защищающее вход в Мессинский пролив.

Всюду самниты довольно легко принимали обычаи побежденных ими народов, но не к выгоде последних, которые быстро грубели, и характерными явлениями этого огрубения являлись наемничество и гладиаторство, которое нигде так не процветало, как в Кампании, где этрусско-греческая роскошь смешалась с грубой воинственностью самнитского племени. Замечательно, что самниты, спустившиеся с гор и поселившиеся в завоеванных ими городах, очень быстро начинали чуждаться своих земляков горцев и даже вскоре вступили с ними во враждебные отношения.

Такое враждебное отношение самнитов к их выродившимся землякам, выразившееся в нападении на Капую, господствовавшую над прекраснейшей из равнин Италии, привело к столкновению римлян с самнитами. Капуанцы послали в Рим послов просить о помощи, и когда римляне медлили с решением, потому что до этого времени дружили с самнитами, капуанские послы предложили полное подчинение г. Капуи и всей его области римскому владычеству. Это вынудило римлян решиться: римское правительство предложило самнитам воздержаться от дальнейших нападений на Капую, отдавшуюся под покровительство Рима. Самниты, уже воевавшие с капуанцами, приняли римское посредничество за объявление войны и ответили на него новым ожесточенным нападением на Капую. Тогда загорелась первая война между римлянами и самнитами, которая два года спустя (343–341 гг. до н. э.) закончилась миром, причем обе стороны удержали то, чем уже владели.