Чтение онлайн

Значение древнеримских фамилий, сената и особенно Рима было отодвинуто на задний план династией Севера. После смерти Каракаллы префект преторианцев Макрин (на него главным образом падало подозрение в том, что император был убит по его наущению) вздумал в 217 г. объявить себя императором: он заключил мир с парфянами и охотно был признан сенатом. Но он не сумел привлечь на свою сторону войско, которое было очень привязано к династии Северов, и вскоре ему был противопоставлен противник, который по своему ничтожеству ясно указывал на то, как мало древнеримского осталось в Римском государстве. Новый претендент был выставлен женщинами из дома Северов; то был юноша Авит, племянник вдовы императора Каракаллы. Мать Авита была дочерью Юлии Месы, умнейшей из всех в семье Северов. Еще ребенком Авит был посвящен в сан высшего жреца солнечного бога Гелиогабала (весьма важное святилище его находилось в Эмесе), и его умной и решительной матери удалось убедить войско в том, что этот юноша, по имени своего божества прозванный Гелиогабалом, сын Каракаллы. Войска приняли его с распростертыми объятиями и узаконили его победой, одержанной над Макрином (218 г.), после чего и сенат тоже признал его императором. В 219 г. Гелиогабал прибыл в Рим, и странное, даже прискорбное зрелище сирийского первосвященника, который в то же время был и главой сената, и императором, в течение некоторого, весьма непродолжительного времени как бы ослепило народ своей новизной и даже произвело на него некоторое впечатление своим полувосточным характером и обстановкой власти. Однако та же самая Юлия Меса, которая способствовала возвышению Гелиогабала, сознавала необходимость замены Гелиогабала более достойным отпрыском Септимиева дома; она стала настаивать на том, чтобы Гелиогабал усыновил и признал своим наследником юного Алексиана, своего двоюродного брата, а когда тот на это не согласился и даже попытался от него насильственным образом избавиться, Меса приказала убить его вместе с матерью Юлией Соэмиадой.

Бронзовая монета Гелиогабала 222 г. н. э.

АВЕРС. Гелиогабал в лавровом венце.

РЕВЕРС. Квадрига с изображением орла — символа сирийского бога солнца Гелиогабала.

Гелиогабал на колеснице, которую тянут две женщины. Камея из белой яшмы.

Со вступлением во власть этого Алексиана или, как он назвался, будучи императором, Севера Александра (222–235 гг.) римское государство вновь вернулось к древнеримским формам правления. Так как Александру было тогда всего 14 лет, то над ним было назначено регентство, и в его главе поставлен старый Ульпиан.

Александр Север. Бюст из Ватикана.

Сенат при этом вновь приобрел значение, правосудие, управление, финансы — все было приведено в порядок. Юный Цезарь и по воспитанию, и по природным задаткам обещал много хорошего в будущем. Когда он достиг совершеннолетия, то должен был пережить тягостное испытание: у него на глазах преторианцы убили Ульпиана, которого они ненавидели, как человека не военного, а потому не хотели ему подчиняться как своему префекту (228 г.). Александр решил, что ему следует стать во главе войска, которое в 231 г. выступило против старинного врага римлян, против парфян, получивших теперь новое наименование персов. Дело в том, что в парфянском царстве произошел переворот, исходивший из Персиды: династия Аршакидов была свергнута и новая возведена на ее место. Артаксеркс, сын Папака, нанес решительное поражение последнему из парфянских царей, Артабану V, в 226 г., и новый дом Сасанидов, воскресив в народе древнеперсидские воспоминания о временах Кира и Дария, возбудил в нем жажду к завоеваниям на Западе. Север Александр, по-видимому, воевал довольно счастливо, в 233 г. возвратился в Рим, а затем в 234 г. снова двинулся в поход, чтобы защитить границу римского государства от аламаннов. Но здесь, около Могонтиака (Майнца), молодой император был убит возмутившимися солдатами (235 г.).

Войска были недовольны тем, что Север Александр намеревался в ближайшем будущем вновь двинуть их на Восток. Они провозгласили императором Максимина, германца, великана, одаренного богатырской силой и прославленного своими воинскими подвигами; принимал ли он какое-нибудь участие в убийстве благородного Севера — неизвестно.

Максимин. Бюст в Лувре.

Он успешно воевал с аламаннами и далеко проник во владения независимых германцев (в 237 г.). Но избрание в императоры полуварвара и человека столь низкого происхождения большинству римского народа не понравилось. Недовольство проявилось и в Риме, и во всей западной половине государства. Тут ясно обозначился новый и весьма своеобразный политический элемент, которому предстояло в ближайшем будущем приобрести большое значение: этот элемент был провинциальный партикуляризм, вызванный тем сильным культурным развитием, которому провинции были обязаны тесной связью с империей. В Африке не захотели признать Максимина императором и провозгласили 80-летнего наместника провинции Гордиана — человека, всеми уважаемого. Гордиан, приняв в соправители своего 46-летнего сына, тоже Гордиана, стал хлопотать об утверждении своего избрания сенатом.

Гордиан III. Мраморная статуя из Лувра.

Сенат, обрадованный этим поводом к непризнанию Максимина, произнес против него приговор, ставивший его вне закона. Но тот, несмотря на это, двинулся к столице со своими легионами. Как раз в это время оба Гордиана — и отец, и сын — пали в битве против наместника Мавретании, который оказался приверженцем Максимина. А между тем сам Максимин уже приближался к Риму, где все боялись его гнева: он уже дошел до Аквилеи. С мужеством отчаяния сенат поспешил избрать двоих правителей, Максима и Бальбина, к которым он присоединил внука Гордиана, Гордиана III. К счастью, еще прежде, чем дело дошло до решительной битвы, войско Максимина взбунтовалось, и он, вообразив, что его дело проиграно, сам лишил себя жизни. Но смятение и после этого не улеглось, и два императора — Гордиан III и Марк Юлий Филипп Араб, явились на короткий срок у власти, также быстро сошли со сцены и были заменены третьим императором, Децием Траяном, которого дунайские легионы почти насильно заставили в 249 г. принять бразды правления. И вот он энергично взялся за управление и всю свою энергию направил против двоих врагов: против христиан и готов, которые казались ему одинаково опасными.

Положение христиан, которые при последних правителях со времен Севера Александра чрезвычайно усилились, стало важным государственным вопросом. Теперь, не глядя на печальное однообразие войн и узурпации, беспрестанные перемены правительства, солдатские восстания и всякого рода кровавые деяния, можно проследить, как среди всех этих печальных явлений совершился один из поразительнейших, величавейших и благотворнейших переворотов.

Великое событие, составляющее главный центр истории человечества — явление Спасителя, его земная жизнь, учение, страдания и смерть — прошло почти незамеченным вне тех ближайших кружков, среди которых оно совершилось. Все это случилось в одной из отдаленнейших провинций римского государства, только тем и привлекавшей внимание римских и греческих бытописателей и государственных людей, что ее население, по своим религиозным воззрениям, резко и странно отличалось от всех остальных народов. По приказанию Понтия Пилата, бывшего прокуратором Иудеи при Тиберии, желавшего угодить наиболее влиятельной партии — фарисеям, ревнителям древнеиудейского закона, Христос, основатель и глава нового религиозного учения, был распят на кресте в Иерусалиме. Римлянин, произнесший приговор, приказал прибить на Христовом кресте надпись: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский» — и этой надписью не только обозначил то, что в глазах римского чиновника являлось виной пострадавшего, но и горько насмеялся над национальными упованиями иудейского народа. И цезарский прокуратор, и та партия фанатиков, которая добилась казни, одинаково думали, что этим будет покончено дело, возбудившее в населении изумительное, непонятное язычнику волнение. Им и в голову не приходило, что ученики распятого Христа, уверовавшие в то, что он есть сын Бога живого, разнесут его проповедь по всему миру, и что это учение, укоренившись в сердцах верующих, сплотит их в такую тесную общину, против которой бессильной станет всякая человеческая мощь. Сначала доступ в эту общину был открыт только иудеям, и первые апостолы — люди простые и неученые, рыбаки с того Генисаретского озера, на берегу которого любил пребывать их Учитель — весьма естественно распространяли учение Христа только между своими земляками. Но вскоре нашелся человек, который решился шире раздвинуть грани учения Христа: это был Савл, уроженец г. Тарса в Киликии, сначала ревностный гонитель христиан, а затем, просвещенный чудом, горячий провозвестник Слова Христа.

Крещение Христа. Фреска II в. н. э. из Санта-Лючии.

Он первым решился выступить на борьбу с язычеством в самых избраннейших центрах его в Эфесе, Афинах, Коринфе и Риме — и стал распространять новое учение с той смелостью, какой мог обладать только человек, глубоко проникнутый сознанием своего призвания, а потому с одинаковым жаром проповедывавший Слово Распятого и Воскресшего Христа и перед шумящей толпой, потревоженной среди своих обыденных забот и предрассудков, и перед лицом насмешливых и скептических представителей господствующих философских школ.

Результатом деятельности апостолов, в том числе и Павла (это римское имя он носил так же, как и свое еврейское), было возникновение небольших христианских общин в различных местах: Иерусалиме, Антиохии, Эфесе, Колоссах, Филиппах, Коринфе и даже в Риме, где было много евреев. Эти общины были устроены чрезвычайно просто — во главе их стоял совет старейшин, диаконы заведовали под его руководством собиранием милостыни, и все общины стояли между собой в тесной связи, которую первоначально поддерживали сами апостолы, особенно Павел, как посланиями, так и личными посещениями… Существовали в этих зародившихся общинах кое-какие различия в воззрениях на частности новой веры; но основание, на котором она строилась, было общее: все одинаково верили в невозможность греховного человека спастись без помощи Божьей и в то, что Спаситель своими страданиями и смертью открыл человечеству путь к спасению.

Трапеза христиан. Фреска нач. III в. н. э. в часовне святого Каликста в Риме.

Разрушение Иерусалима и уничтожение иудейского государства вскоре должно было доставить христианству новых приверженцев и дать огромный перевес тому направлению проповеди, которое проводил апостол Павел. Новое учение так быстро распространилось потому, что многие окончательно охладели к обрядовой стороне политеизма и что в римском мире было немало людей, которые уже давно обращали взоры в сторону иудейства, потому что оно представлялось им истинной религией, способной удовлетворить религиозным потребностям души человека; в новом же христианском учении всех главным образом привлекала та внутренняя правда, которая была очевидна, и та простота воззрения на мир и на жизнь, которую христианство проповедовало. Пестрому разнообразию богов и духов оно противопоставляло одного Бога, создавшего небо и землю, таким образом шло как бы навстречу тому монотеистическому влечению, которое уже и без того стало проявляться во всех глубокомысленных людях, а теперь как будто еще яснее представлялось их сознанию. Притом новая вера значительно отличалась от иудейства тем, что оно, оберегая свое сверхъестественное поклонение Иегове, отталкивало от себя все чуждые народы, а христианство, напротив, представляло своего Бога «сыном человеческим», который и жил на земле, и страдал, как человек, и умер на кресте, и затем, своим воскресением доказал приближенным и верным своим, неоднократно являясь им, что он есть «Единосущен Отцу». Религиозному чувству верующих он представлял полный и существенный образ Божий, между тем как политеистические религии предлагали для поклонения только создания фантазии, мифы, идолы (хотя и художественно исполненные, но все же «идолы»). Сильно действовало на умы и само учение о близком конце мира, о светопредставлении, о втором пришествии распятого Сына Божия. Эта вера в близкое, в скорое пришествие Господа направляла все помыслы от житейских потребностей в область нравственной деятельности и всех настоятельно побуждала следовать определенным нравственным правилам: ибо Господь придет судить живых и мертвых, и только «чистые сердцем» могли рассчитывать на спасение. И здесь-то, в нравственной области, христианство тотчас же проявило всю свою дивную силу. Служение христиан Отцу Небесному проявлялось не в виде дорогих и мудреных жертвоприношений, не в нескончаемых молитвах и песнопениях, как это было в обычае у иудеев и в языческих богослужениях, не в соблюдении мучительного и тягостного «дня субботнего»: служение ему должно было главным образом заключаться в благочестивой и непорочной жизни. И путем этой жизни к достижению Царства Божия призывался каждый из людей, без всякого исключения: «нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе». Притом христианская вера не требовала никакого насильственного или немедленного изменения существующего порядка вещей: «Царство Божие из вас самих есть»; сам Христос напоминал ученикам своим, что следует отдавать «Кесарю Кесарево», а его ученики поучали жен, чтобы они «повиновались мужьям своим», и рабов, чтобы они «повиновались господам своим». Но уже по самой идее «Царствие Божие» — все угнетенные, плененные, порабощенные получали свободу, которую они обретали в своем собственном сознании, в сознании возможности общения с Богом, и эта свобода представлялась им несравненно более ценной, нежели «элевтерия» греков или полноправная свобода римского гражданства (civitas), ибо все они были равноправны перед Господом, все были одинаково «Сынами Божиими «. Этой простоте нравственного учения соответствовала в христианстве и чрезвычайная простота культа с весьма немногочисленными и несложными обрядами. Вступающих в христианскую общину окропляли святой водой, существовало крещение да еще общие трапезы верующих, в воспоминание последней трапезы Христа с учениками его, — трапезы, за которыми всех присутствующих обносили хлебом и вином.

Полное распадение иудейской национальности окончательно отрешило христианство от связи с его первоначальной родиной; с другой стороны, по мере того как идея близкого и непосредственного второго пришествия Господня постепенно стала отодвигаться на задний план, христиане стали более и более сближаться в исповедании своей веры с жизнью и действительностью. При этом христианство нашло себе в римском государстве подготовленную почву. Уже один из древнейших христианских писателей высказывает замечание, что христианство появилось в такой период, когда люди после долгого мирного времени чувствовали себя более склонными к кротости и добродетелям, — и, главным образом, выставляет на вид одно, в чем следует видеть величайший результат римской цивилизации. Путем христианства идея человечества (genus humanum) стала общим достоянием всех тех, кто способен был мысленно отрешаться от непосредственных и материальных интересов. Не мешает также заметить, что и в греческой философии, в преобладающих ее системах стоиков и эпикурейцев (как ни были они, в сущности своей, противоположны христианству) и затем в последующей, характерной для данного времени философской системе эклектиков [75] было много пунктов соприкосновения с христианским учением; поэтому вовсе не удивляет то, что у одного из эклектиков, Сенеки, в его учении встречаются идеи и выводы, непосредственно стоящие в связи с христианскими воззрениями. Любопытным явлением по отношению к христианству было и то, что оно распространялось не во всех классах общества, а больше в средних, в тех, которые жили трудом своих рук и которые, с одной стороны, отрешившись от нелепых предрассудков массы, с другой стороны, не обладали ни досугом, ни умственной свободой настолько, чтобы усваивать себе мудреные философские идеи и системы и замещать ими в своем сознании древнюю народную религию.