Чтение онлайн

Повсюду, и в последнее время явственнее прежнего, общее настроение – то, что мы назвали бы сегодня общественным мнением – было в пользу нового учения, и даже в габсбургских землях, Австрии и Нидерландах, оно не искоренялось, а лишь временно поникало, подавляемое кровавыми мерами. Всякое средство, придуманное для его заглушения, до сих пор служило только ему на пользу. Промедлить еще, значило по губить навсегда церковное единство. Вместе с тем, государство превратилось бы в республику с князьями и свободными городами, и этому крушению церкви и империи было суждено свершиться именно во время правления его, Карла V, могущественнейшего из кесарей со времен Карла Великого!

Для него, Карла V, наступала пора вспомнить о его долге охранять Церковь. От этого зависело спасение его души. Он не мог сомневаться в этом потому, что евангелическое учение не произвело на него никакого впечатления. Он не мог понять самого законного и истинного в этом движении – его религиозной основы. Тот дух свободы, который оживляет христианство, был совершенно чужд его собственной тупой набожности, вращавшейся лишь в кругу усвоенной им церковной обрядности. Он излагал перед образом Богоматери, висевшим у него в кабинете, свои заботы и горести, и если политические условия ставили его во враждебные отношения к князю римскому, то его уважение к этому Христову наместнику – он верил и в это человеческое измышление, как и в прочие – от этого нисколько не уменьшалось. Карл рано начал стариться, потому что никогда не был молод. Глубоко расстроенное здоровье не позволяло ему заниматься активной деятельностью продолжительное время, и если бы он умер, оставив все в том положении, в котором оно находилось теперь, это значило бы, что жизнь он прожил зря.

Карл не принадлежал к тем деятельным натурам, которые находят удовлетворение в самой деятельности и во внешнем успехе. Его потребности были просты, в обхождении он был застенчив, сдержан, но он был императором – светским главой христианства. Это он сознавал, как и то, что именно немецкие князья-лютеране мешают ему быть этим кесарем в полном смысле слова.

Теперь он должен был рьяно приняться за дело, которое откладывал из года в год, выжидая благоприятного момента. Это благоприятное время наступило, но оно было и крайним сроком, потому что теперь, – и это производило, вероятно, наибольшее впечатление на Карла, – именно теперь, новшество поколебало и одного из высших немецких иерархов: Кёльнский курфюрст, архиепископ Герман фон Вид, был готов принять евангелическое учение.

Движимый не честолюбием и не эгоистическими расчетами, Герман решил по побуждению своей совести ввести аугсбургское исповедание в своей епархии и тем закончить свои дни. Объявив сословным чинам своей области о своем намерении произвести христианскую реформу в Бонне (март 1542 г.), и получив согласие большинства, он призвал Мартина Бутцера, который, тщетно стараясь склонить к своим воззрениям Гроппера, умеренного сторонника старого исповедания, тем решительнее стал действовать один.

В мае 1543 года в Бонн прибыл и Меланхтон. Все было рассмотрено на основании Библии, которую тщательно изучал сам старый курфюрст, и в июле предложение было снова внесено на рассмотрение сословных представителей. Миряне приняли его, но соборный капитул и кёльнский совет горячо воспротивились, а с ними и университет.

Дело подвигалось вперед медленно, потому что реформаторы были все люди совестливые и осторожные, но оно возбуждало общее внимание потому, что указывало со страшной очевидностью папскому престолу на опасность лишиться целой германской области. В Германии находилось с полсотни епископов, пользовавшихся в то же время высоким мирским положением. Большей частью это были младшие сыновья могущественных владетелей, восприимчивые к приманке, которая открывалась перед ними.

Для императора дело становилось особенно важным в связи с Нидерландами. Приверженцы старины в кёльнской епархии уже обращались с воззванием к папе и императору, а остальные присоединились к Шмалькальденскому союзу. Наступало время кризиса для Германии, а вместе с тем и для всей Европы.

Все признаки указывали на близость разрыва. Император втайне готовился к войне, а в Нидерландах открыто и с возобновленной суровостью преследовал сторонников нового учения. В лагере староверов опять появился изгнанный герцог Брауншвейгский. В октябре 1545 года он потерпел поражение близ Нордгейма и был взят в плен. В Кёльне дело обстояло значительно сложнее, но протестантам открывались большие перспективы с другой стороны. Пфальцский курфюрст вел переговоры о вступлении в Шмалькальденский союз, а вновь избранный Майнцский курфюрст, преемник Альбрехта Бранденбургского с 1545 года, Себастиан фон Гейзештам, тоже склонялся к протестантству. С другой стороны, в Триенте – итальянском городе, принадлежавшем империи– 13 декабря 1545 года открылся, наконец, столь часто требуемый, возвещаемый и вновь откладываемый собор. Папа и император предстали на нем как добрые союзники. Папа обещал предоставить императору на шесть месяцев двенадцать тысяч пехотинцев и пятьсот человек конницы. В то же время Карл сблизился и с Баварией, но опаснее всего было то, что он искал и нашел себе союзника в протестантском лагере, а именно герцога Морица Саксонского, который в двадцатилетнем возрасте наследовал своему отцу, герцогу Генриху (1541 г.).

В это тревожное время 18 февраля 1546 года умер Лютер. Разногласия владетелей области графов Мансфельд заставили уже изнемогавшего Лютера отправиться в Эйслебен, где резко обострилась его болезнь, которой он страдал уже давно. В час ночи удушье усилилось, было послано за врачами и умиравшему выпало счастье еще раз признать себя исповедником того Евангелия, которому он поучал. «Reverende pater, – крикнул ему на ухо доктор Ионас, один из его приближенных,– хотите ли оставаться верным Христу и тому учению, которое проповедывали?» Ответом на это было явственное: «Да!» и то было последнее слово, произнесенное Лютером.

Лютер предвидел надвигающиеся тяжелые дни, но был уверен в конечной победе своего дела. Он стоял спокойно на той высоте, с которой можно взирать без волнения, или хотя бы без уныния на эгоизм, на насилия и ложь борющихся страстей и на ничтожные поползновения людского честолюбия. Но Господь проявил свою благость, дав ему уйти отсюда прежде, нежели наступили в Германии ужасы междоусобия и грубого чужеземного господства.

Мартин Лютер, по рисунку Луки Кранаха. Гравюра на дереве

Похоронная процессия прибыла 22 февраля к въезду в Эльстер и проследовала мимо того места, на котором двадцать шесть лет назад Лютер сжег папскую буллу. Гроб с его земными останками был помещен в склеп, предназначенный для курфюрстов. Могила скрыла труп сильного, смелого, великого и доброго человека; но для последовавших его вероучению и для самого вероучения наступали дни испытаний, которые, однако не сломили их.

Протестанты долго не подозревали о грозившей им опасности. Согласно заключению конвента, заседавшего во Франкфурте в январе, они отклонили приглашение триентского собора. Смех, от которого император не мог удержаться при получении их ответа, впервые заставил их насторожиться. Никто из них не появился на сейме, открытом императором в Регенсбурге в июне. На нем император Карл заявил, что намерен действовать лишь против некоторых непокорных князей, курфюрста Саксонского и ландграфа Гессенского, которые 4 июля и были объявлены подлежащими изгнанию. Между тем в Риме, к досаде императора, его умный стратегический расчет подрывали громким ликованием по поводу предстоящего искоренения ереси.

Война не обещала уже наперед ничего хорошего для протестантов вследствие ошибок, присущих людям, образующих подобные союзы. Ландграф, человек наиболее способный быть вождем, должен был уступить главенство неспособному в военном отношении курфюрсту Иоанну Фридриху, как стоящему выше его по положению и могуществу. Была возможность перекрыть императору пути из Италии, и главнокомандующий войсками в Верхней Германии, Шертлин фон Буртенбах, сделав удачный маневр, взял Фусен. Затем он овладел важным проходом Эренбергского ущелья, угрожал разогнать собор и занять весь Тироль. Но ему запретили дальнейшее продвижение, не желая вступать в настоящую войну, хотя она была уже неминуема. После того, как удобнейший случай был упущен, и войска стояли уже друг против друга, Иоанн Фридрих не мог воздержаться от ненужного смелого словца, которое поставило его же в положение виновного: он послал объявление о войне «Карлу, королю испанскому, именующему себя пятым римским императором».