Чтение онлайн

Наполеон видел, что армия его находится в положении бедственном и даже более того — в положении опасном; но он все еще льстил себя надеждой на то, что со стороны императора Александра последуют мирные предложения. Однако время шло, а ни о каких предложениях мира с русской стороны не было и помина; но вот после трехнедельного пребывания в Москве Наполеон сам решился сделать мирные предложения Александру — и отправил с этими предложениями к Кутузову генерала Лористона. Кутузов не принял предложений, ссылаясь на то, что не имеет на этот предмет полномочий, и весьма энергично добавил от себя: «На меня обрушилось бы проклятие потомства, если бы можно было предположить, что я подал повод к какому бы то ни было примирению: таково в настоящее время настроение всего нашего народа».

При этом, однако, хитрый Кутузов, желая все же продлить еще на некоторое время пребывание Наполеона в Москве, отвечал Лористону, что донесет обо всем государю; но наотрез отказал в перемирии, которое предлагал Наполеон, впредь до получения ответа из Петербурга.

Само собой разумеется, что о перемирии не могло быть и речи, так как в это время император Александр, уже вполне уверенный в торжестве над врагом, составлял план совокупного действия всех русских армий, направленного к тому, чтобы окончательно преградить Наполеону выход из России. План этот уже был доставлен Кутузову вместе с настоятельным требованием перехода к наступлению, которое и сам Кутузов считал необходимым, ввиду того положения, в какое приведена была его армия, щедро наполненная резервами, в изобилии снабженная всем необходимым и вполне успевшая отдохнуть от перенесенных ею боев и тягостей похода.

Целью наступления был избран выдвинутый Наполеоном из Москвы авангард, под начальством Мюрата, отдалившийся от главных сил почти на 60 верст в том же юго-западном направлении, в каком избрана была и Кутузовым его Тарутинская позиция. Войска Мюрата стояли так беспечно, что представлялось возможным отрезать их от главных сил и уничтожить, подавив значительным перевесом в силах. Но план, хорошо задуманный, был очень сложным, выполнение его было затруднено движением по дорогам, испорченным осенней распутицей и вместо одновременного нападения с разных сторон, это нападение произведено было преждевременно одним из отрядов, который опрокинул три французских полка и захватил у неприятеля 38 орудий. Напуганный этим нападением, Мюрат понял опасность своего положения и поспешил отступить, чем и избавился от приготовленной ему западни.

Известие о Тарутинском бое, полученное Наполеоном, побудило его тотчас же сделать все необходимые распоряжения к общему выступлению армии из Москвы. Это выступление началось еще 6 октября вечером. С авангардом Мюрата и корпусом Жюно, находившимся в Можайске, в армии Наполеона было в это время еще 107 000 человек; но артиллерийские и кавалерийские лошади были страшно изнурены и армия была затруднена в движении огромными обозами и множеством экипажей, нагруженных награбленной в Москве добычей.

План отступления, избранный Наполеоном, был чрезвычайно ловко придуман. Наполеон предположил обойти русскую армию с левого фланга, по новой Калужской дороге (с этой целью он еще раз отправил некоторые части войск к селу Фоминскому), и сам хотел двинуться с главными силами сначала по старой Калужской дороге, соединиться с авангардом Мюрата, а потом, перейдя на новую Калужскую дорогу, выйти на путь, ведущий от Калуги к Смоленску. Другими словами, Наполеон имел в виду отбросить нашу армию на юг, чтобы очистить себе путь для свободного отступления на запад. По заключению одного военного авторитета (и весьма справедливому!), в этом сложном движении Наполеон, быть может, «преследовал еще и побочную цель: он желал придать своему отступлению форму наступления против русской армии, и таким образом на время прикрыть в глазах своей армии начало этого отступления».

Наполеон перед выступлением из Москвы. Рисунок с натуры А. Адама

Итак, отступление было начато; но простая случайность разрушила все планы, так прекрасно обдуманные Наполеоном. В то время, когда появление французских отрядов у Фоминского было сочтено за частную попытку наступления с их стороны, и против них был двинут незначительный корпус Дохтурова, партизан Сеславин донес, что в Фоминском видел самого Наполеона и что вся французская армия двигается к Малоярославцу. Эти важные сведения, полученные вовремя, спасли корпус Дохтурова и дали возможность нашей армии своевременно перейти из Тарутинского лагеря на новую Калужскую дорогу, где она и заслонила путь Наполеону на юг у Малоярославца.

При Малоярославце 12 октября произошел ожесточенный бой между передовыми частями обеих армий, длившийся 18 часов сряду. Во время боя Малоярославец восемь раз переходил из рук в руки и, хотя наконец остался за французами, но пробиться на юге Наполеону не удалось; притом он встретил такой отпор от русской армии, что понял бесполезность дальнейших попыток в том же направлении и, после некоторого колебания, двинулся к Боровску.

К концу боя под Малоярославцем вся русская армия в полном составе была сосредоточена в 2,5 верстах от этого города. Эта армия в данную минуту представляла грозную силу, по сравнению с главными силами Наполеона, стянутыми под Малоярославцем: у Наполеона здесь было всего 63 000 при 360 орудиях, с весьма слабыми и изнуренными запряжками; у Кутузова — 97 000 при 600 орудиях и 20 000 казаков. Этот громадный перевес в силах побуждал многих в армии Кутузова подавать голос в пользу решительных действий и необходимости дать генеральное сражение. Но благоразумный и осторожный Кутузов предпочел воздержаться от этого соблазна, отлично понимая, что армия Наполеона и сама по себе уже начинает разрушаться. К чему же было торопиться и рисковать, жертвуя людьми? «Tout cela fondra sans moi» (все это и без меня рухнет само собой), — говорил Кутузов, охлаждая пыл своих молодых соратников, и после боя под Малоярославцем продолжал придерживаться той же системы действий. Прикрывая путь на Калугу, где собраны были большие запасы, он не пошел по пятам Наполеона, а предпочел так называемое «параллельное преследование», при котором постоянно угрожал ему обходом в каждой данной точке; это вынуждало неприятеля, из опасения быть отрезанным, идти безостановочно, усиленными переходами, что должно было неминуемо привести армию Наполеона в полное расстройство и истомить ее до крайности, тем более, что переход (в 260 верст) от Можайска до Смоленска приходилось совершать по дороге, совершенно разоренной, без всяких средств к продовольствию армии. Напротив того, русская армия двигалась южнее армии Наполеона, шла по окраине нетронутых войной областей и получала продовольствие легко и в изобилии.

Хотя Наполеон и избегал вступать с Кутузовым в битву, однако он был вынужден пробивать себе в некоторых пунктах дорогу, которую пытались у него отрезать русские. Новые упорные битвы последовали, таким образом, под Вязьмой и под Красным, где они длились даже четыре дня сряду и привели в окончательное расстройство наполеоновскую армию. [13]

После всех этих сражений армия Наполеона, вынужденная переносить страшные лишения и от голода, и от суровых холодов, наступивших очень рано, стала отступать поспешно и в беспорядке. Бедствия, претерпеваемые в течение этого отступления, были совершенно невыносимы: люди гибли во множестве; дисциплина и связь между отдельными частями были окончательно нарушены — каждый думал только о себе и о своей безопасности. Эти бедствия были уже столько раз передаваемы в исторических сочинениях со слов современников и очевидцев, случайно избегнувших гибели в этом несчастном походе, что мы уже не станем повторять давно известное. Достаточно будет сказать, что берегов Березины из всей армии Наполеона достигла едва ли десятая часть: около 36 000 пехоты (конница уже не существовала более). Но и здесь ожидало отступающих страшное бедствие: три русские армии, с трех разных сторон, спешили преградить им путь при переправе. Если бы задуманный план был выполнен в точности, то ни один неприятель не мог бы выйти из пределов России! Но, вследствие несогласия между лицами, приближенными к главнокомандующему, произошло замешательство в распоряжении отдельными отрядами войск, и французам удалось прорваться к переправе. По двум наведенным мостам в течение трех дней безостановочно двигалась беспорядочная масса войск всех родов оружия, повозок, обозных телег, зарядных ящиков и всякого сброда, следовавшего за армией. Бедствия при этой переправе были тоже неописуемые; русским досталось все — обозы и артиллерия неприятеля, и вся громадная добыча, награбленная разноплеменной армией Наполеона в Москве. Около 20 000 человек погибли при переправе, попали в плен или пали в битве с русскими. За Березиной началось уже не отступление, а беспорядочное и нестройное бегство «Великой Армии», которую по пятам преследовали казаки и губили жестокие морозы. Только гвардия Наполеона, в количестве около 10 000 чел., перешла русскую границу в стройном порядке. [14] Это был единственный остаток громадных полчищ Наполеона, за полгода перед тем так грозно вторгнувшихся в пределы России! Вслед за ним границу перешли нестройные толпы несчастных, оборванных, голодных и искалеченных воинов, о которых верное понятие дает нам одна из современных гравюр. Трудно было бы с полной точностью исчислить все то количество человеческих жертв, которые были поглощены этим безрассудным предприятием! Но даже и отдельные цифры, сохраненные на память потомству вполне достоверными свидетелями и источниками, способны привести в ужас каждого, хотя бы и весьма равнодушного человека. Так, например, мы знаем что на пространстве одной только Смоленской губернии было сожжено и зарыто 169 000 трупов человеческих и 110 000 убитых лошадей… И едва ли одна двадцатая часть всей «Великой Армии» (включая в то число и возвратившихся из плена) уцелела от страшного погрома. Только те корпуса, которые составляли крылья Великой Армии и состояли, как нам уже известно, из австрийцев и пруссаков, пострадали очень мало, так как вообще мало участвовали в действии.

Остатки французской армии на обратном пути на родину в 1813 г. Рисунок с натуры и гравюра работы Гейслера

Памятник павшим в войне 1812 г. в Смоленске

Наполеона давно уже при армии не было, так как он видел, что все потеряно. Он уже давно сознавал, что ему пора вернуться во Францию, в центр его империи. Еще 6 ноября, под Смоленском, он получил известие о странном происшествии 23 октября в Париже. В этот день один из арестованных по политическим соображениям, полусумасшедший республиканский генерал Малэ успел как-то ускользнуть из своей тюрьмы, распустил слух о смерти Наполеона и в сообществе с несколькими другими сумасбродами и легковерными людьми напал на министерство юстиции и арестовал самого министра, герцога де Ровиго. Несколько часов спустя эта пустая затея была уничтожена, и Малэ опять в заточении; а восемь дней спустя он был и казнен с 13 своими сообщниками. И хотя эта безумная попытка была подавлена прежде даже, нежели о ней успел узнать весь Париж, однако известие о ней произвело на Наполеона неприятное впечатление. В особенности же оскорбляло его то, что никто, по-видимому, и не вспомнил, что, в случае смерти Наполеона I, его наследником являлся Наполеон II. При этом он очень хорошо понимал, что его последняя неудача должна была произвести сильнейшее впечатление на умы в Германии и что следует ожидать здесь важных последствий этого впечатления, как о том его, впрочем, и предупреждали его приближенные — маршал Даву и несчастный король вестфальский. Он все же не сознавал еще, как велика была грозившая ему опасность, не сознавал и того, что возбудил против себя такие нравственные силы, о которые должно было неминуемо разбиться его могущество.

Как бы то ни было, но он покинул армию, и инкогнито переехав через всю Европу, 19 декабря уже был в Париже. За два дня перед тем был обнародован 29 его бюллетень. Он ничем не отличался от предыдущих: в нем упоминалось, что лошади падали тысячами, но о других потерях говорилось очень неопределенно и, между прочим, вскользь, о тысячах пленников, захваченных в том или другом сражении. В заключение бюллетеня было сказано: «Здоровье его величества никогда не было лучше нынешнего».

Мы привыкли представлять себе историю человечества в виде большой драмы, сцены и образы которой чередуются быстро перед нами, в известной, для всех очевидной связи причины и следствия: поэтому мы можем себе вообразить, что когда в декабре 1812 года закончился один акт этой поразительной драмы и занавес опустился над обильной жатвой смерти на снежных полях России, то при следующем подъеме занавеса сцена должна была быстро измениться, и Европа должна была бы предстать перед нами в разгаре восстания против всемирного наполеоновского владычества, в разгаре приготовлений к освобождению. Однако дело, в действительности, никак не могло пойти так скоро, потому что много было разнородных препятствий к его осуществлению. Жизнь текла тогда не так быстро, как течет теперь, когда мы привыкли о каждом важном событии узнавать во всех концах мира через несколько минут, даже секунд после его свершения, и эта быстрота сообщения приводит к столь же быстрым откликам, вызываемым событиями. Не то было тогда — тогда не трудно было всем отвести глаза и лживыми бюллетенями прикрыть тягостное и даже отчаянное положение, в которое был поставлен Наполеон походом в Россию. В правящих кругах уже с первых чисел ноября были получены кое-какие более или менее верные сведения: русский агент, специально посланный в Вену, открыл тамошнему правительству истинное положение дел. Что же касается большинства публики, то, хотя она и была встревожена разными неопределенными слухами и даже явным отсутствием более подробных известий, однако же она впервые уяснила себе истину только тогда, когда узнала, что император Наполеон 15 декабря прибыл неожиданно в Дрезден и, не остановившись здесь, проехал в Париж. И только весьма постепенно все стали узнавать о подробностях катастрофы — и все же были еще весьма далеки от сознания ужаса всего совершившегося.