Чтение онлайн

Ирландский народ нашел себе трибуна и борца за свои законные права в лице дублинского адвоката Даниэля О'Коннеля. Он родился в 1775 году и, принадлежа к ирландскому народу по рождению и языку, остроумный, увлекающийся, красноречивый, он был при этом знатоком английской государственной жизни, общества и умел достигать своих целей. Он выступил главой существовавшей с 1823 года «католической ассоциации», разветвлявшейся по всем классам общества, дал ясную программу «Repeal», движению, направленному к уничтожению унии, и одновременно сумел сдержать в границах законности и порядка народ, который добровольно обложил себя податью для дела ассоциации и оказывал безусловное повиновение своим вожакам, какое всегда католическое меньшинство оказывает относительно протестантского большинства. Своим ясным умом Каннинг понимал, что такой образ действий был гораздо опаснее прежних бунтов и мятежей, но ему суждено было только возбудить, а не разрешить вопрос об эмансипации католиков. Он умер в августе 1827 года, незадолго перед тем получив звание премьера. Без него либеральный оборот дел, подготовленный им, не состоялся.

Даниэль О'Коннель. Гравюра работы Дж. Льюиса

В новом министерстве, составленном самым уважаемым членом партии тори, герцогом Веллингтоном, более талантливому, чем сам герцог, сэру Роберту Пилю, поручено было министерство внутренних дел, а также важное в английской конституции председательство в палате общин. Этому кабинету тори и выпала честь провести эмансипацию католиков. Началом послужила отмена закона 1673 года, вынуждавшего всякого чиновника отречься (testacte) от догмата пресуществления. Летом того же года, при возобновлении выборов, О'Коннель выставил свою кандидатуру в графстве Клер, и избрание его состоялось без всяких смут, весьма внушительно выказав силу ассоциации. Правительство, состоявшее из истинно государственных людей, приняло свое решение; 5 марта 1829 года Пиль внес билль «об облегчениях католикам», оправдывая его длинной речью. В верхней палате герцог сделал это кратко; без особенных затруднений билль прошел все конституционные стадии и стал законом. Вскоре 8 католических лордов заняли места в Верхней палате, незанятые в течение трех веков, а О'Коннель, вторично избранный, вступил в палату общин. Не исполнились, однако, ни опасения, ни надежды, возлагавшиеся на эту меру. Вскоре после того скончался король, после десятилетнего царствования (26 июня 1830 г.). В пятнадцать мирных лет страна сделала значительные и видимые успехи. Ручной труд заменялся постепенно машинным; уголовное право, школа, полиция возбуждали в народе беспокойства и волнения, которыми начинается в этой стране всякая реформа. Здесь впервые проявилась могучая сила, возбудившая сначала удивление, постепенно понятая и вызвавшая подражания: с 1820 года паровая сила стала служить сначала для перевозки грузов, а затем и путешественников.

После установления мира Англия продолжала начатую работу, основания которой положены были давно: в Германии, после 1815 года, приходилось начинать сызнова.

Несомненно большая перемена произошла в области умонастроений. Великое дело, начатое в шестнадцатом столетии, дало результат в виде целого ряда высокоодаренных людей. Руководящие круги народа охвачены были новым просвещением, выражавшимся в богатой литературе. Появилась литература национальная, стоявшая вне различия племен и вероисповеданий. Это единство, засвидетельствованное уже во время «войн за независимость», полностью сложилось к этому времени. Движение в интеллектуальной области не могло, конечно, создать политического единства — государства в смысле политическом. Здесь истинные силы и слабости на первый раз остались победителями. Германия, какой создал ее Венский конгресс, состояла из слабого союза государств всякой величины — простого соединения правительственных обществ с очень ограниченной целью и носивших даже неправильное название — Германского союза.

Условия союза были изложены в союзном договоре от 8 июня 1815 года: собрание уполномоченных от отдельных членов Союза, союзный сейм, собирался во Франкфурте-на-Майне. Сказать об этом высшем союзном сейме пока нечего. Существовал для текущих дел малый совет из 17 голосов; из них 11 принадлежали большим государствам, каждому по одному голосу, шесть разделены были между остальными, соответственно их величине. Для более важных дел, как-то: война или мир, союзные законы, случайные новые займы, существовал Plenum (общий состав), с 69 голосами. В органических переменах требовалось единогласие для законности постановления; председательство и право союзного председательского голоса принадлежало Австрии; все остальные голоса были равны, т. е. сила решала в более важных делах, когда они представлялись, так как члены действовали исключительно по инструкциям своих правительств и сами по себе ничего не значили. Государи, члены союза, гарантировали друг другу взаимную неприкосновенность союзных земель и споры между ними не могли решаться войной. Таким образом, все ограничивалось жалким земельным мирным союзом, в котором народ не принимал непосредственного участия.

Утешали себя надеждой на дальнейшую, более правильную деятельность союзного собрания, которому указывали различные важные вопросы, свободу печати, торговые отношения, союзное военное дело, и находились сангвиники, все еще надеявшиеся на постепенное развитие этого учреждения. Об этом нечего было и думать: об общем развитии Германии посредством этой конструкции и этого собрания не могло быть и речи. Лучшее в ней было то, что она соответствовала действительности. Германский народ многими ложными путями должен был прежде дойти до познания самого себя; политическая жизнь сосредоточивалась пока в отдельных немецких государствах, у которых хотя и были общие черты, но они все же еще не могли составить одно целое.

В союзном договоре, вообще мало занимавшемся правами народонаселения, находился параграф (13): «Во всех немецких государствах устанавливается конституция земских чинов». Это была пустая фраза, и под австрийским влиянием нарочно избрали такой, ничего не значащий оборот: продолжение патриархального абсолютизма сделалось невозможно в прежнем его виде, а достижение, восстановление, усовершенствование такой конституции было первой серьезной политической работой в освобожденных землях. Обещания параграфа 13-го исполнялись различно, смотря по стране: в Веймаре, например, при взаимном доверии просвещенного государя и разумного народа, все шло хорошо и согласно; некоторые довольствовались восстановлением прежних земских чинов, с незначительными изменениями: так было в обоих Мекленбургах, Ганновере, Саксонии; в Кургессене завершение конституции затянулось по несговорчивости возвратившегося курфюрста, тогда как в великом герцогстве Гессенском, в Баварии, Бадене, Нассау все совершилось без больших затруднений.

Продолжительный, для политического состояния не только этой страны, характерный и с точки зрения государственного права велся спор в Вюртемберге, где старая конституция страны была кассирована плохим союзником Наполеона, королем Фридрихом. Этот дурной, но умный человек велел быстро выработать конституцию, содержащую главные основы конституционного правления — свободу совещаний для сословий и необходимое одобрение их в законодательстве и налогах. Однако созванное им в столицу Лудвигсбург собрание не спешило с принятием этой конституции. Люди выдающиеся требовали, напротив, восстановления прежней конституции, которую благороднейший поэт, Лудвиг Уланд, своими песнями «о добром старом праве» обессмертил далеко не по заслугам. Относительно такого государя люди эти были правы, требуя прежде всего восстановления древних законных прав страны. Недоразумения эти уладились при наследнике его, короле Вильгельме (с 30 октября 1816 г.). Около того же времени окончились волнения более или менее благоприятным образом и в других государствах. Равноправность для всех, участие народа через своих представителей в законодательстве и обложении налогами, право гражданства без различия вероисповедания, были основами этих конституций, предоставлявших первенствующую власть князю и очень значительную — дворянству. Для привилегированных были места не только в Верхней палате, но и в народной, Нижней.

Конституционная жизнь в первые пятнадцать лет вообще не процветала. Величественный и внушительный характер был невозможен при ничтожности государств и при ограничениях общественных отношений, какие существовали, например, в Ганновере или Саксонии; государства эти были слишком слабы. Две великие немецкие державы относились к новому принципу по-разному: одна — полностью, другая — полувраждебно. В Австрии царствовал король Франц I, черствый эгоист под маской добродушной прямоты. Подобно жалкому предку своему в пятнадцатом столетии, Фридриху III, никогда сердце его не тронул никакой идеал. Эту последнюю черту можно применить и к его советнику, Клеменсу Лотару Меттерниху, которого он, вечером 1813 года, после лейпцигского сражения, возвел в княжеское достоинство. Совершенная противоположность барона фон Штейна, которого он ненавидел так же, как тот презирал его, — человек без благородных убеждений, без творческих идей, он никогда серьезно не потрудился ни над каким знанием, исключая некоторого дилетантизма в естествоведении.

Клеменс Лотар Венцеслав князь фон Меттерних, австрийский государственный канцлер. Гравюра с портрета кисти Т. Лауренса

Неудобный по могуществу своему Наполеон, которому он льстил, пока это было нужно, был теперь устранен, и все устроилось по новому, очень удобно для князя и ему подобных. Таким образом, началом и концом той жалкой мудрости, при помощи которой этот ничтожный ум хозяйничал целых тридцать лет, был девиз: «поддерживать существующее». Развивать существующее, создавать новое, пробуждать силы и направлять их — об этом не хотели ни слышать, ни знать. Система эта держалась временно, вследствие всеобщего утомления от волнений последних десятилетий. Мы увидим, какова оказалась она на деле в Италии, Венгрии, Польше. В немецких землях ей содействовала вялость населения, тупое высокомерие и желание удобств в дворянстве, узкий образ мыслей и боязнь всякого света у римско-католического духовенства. Можно было обойтись и без точного исполнения 13 параграфа союзного договора, сохранив, восстановив или устроив вполне ничтожные старинные сословные представительства. Решительные успехи, как материальные, так и умственные, вполне возможны и без парламентского шума, к которому мы привыкли в наши дни; но и этого не было: всюду оставалось по-старому, или, как например в финансах, постепенно все ухудшалось.

В другой немецкой великой державе, в Пруссии, дела шли иначе. Королевским приказом от 22 мая 1815 года обещано было представительное правление и земское представительство, так как государственные чины всегда входили в основу планов Штейна и Гарденберга. Король Фридрих-Вильгельм III был человеком, у которого процесс мышления совершался медлительно, притом весьма уклончивым по природе; оживленные препирательства талантливых людей, окружавших его, еще более способствовали развитию в нем осмотрительности, вместо того, чтобы побуждать его к действию. Нельзя отрицать, что для государства, составленного наполовину из новых подданных, было много задач важных и настоятельных, и что король был до некоторой степени прав, когда на адресы, с которыми к нему приступали во время путешествия его по вновь приобретенным Рейнским провинциям (1817), предоставлял самому себе назначить время, когда он выскажет свое одобрение государственной конституции. Первое, необходимейшее — внесение единства управления для государства, составленного из таких разнородных частей, удалось вполне, благодаря способности к делу немецкого чиновничества: все внутренние таможни уничтожены и таможенная линия отодвинута к границам; свобода торговли расширена и рядом с материальными интересами заботились и об интересах духовных, в чисто протестантском духе.

В 1818 году, 26 мая, законом провозглашалась свобода торговли, и в тот же день в католических рейнских провинциях открыт был университет в Бонне. Важное приобретение в великий кризис 1807–1815 годов, обязательную воинскую повинность, это лучшее средство единения, удержали, несмотря на нападки реакционеров. Она дала государству твердую основу, возлагая на всех без исключения высшую гражданскую обязанность и придавая войску характер вполне национальной армии; в то же время это была и школа для народа — высшие классы научились самоотвержению и закалялись, а низшие приобретали развитие, и все проникались общей идеей служения отечеству.