Чтение онлайн

В Берлине следовало решить: держаться ли этого последнего союза или подчиниться Австрии? Была минута, в которую казалось вероятнее первое. Прусским министром иностранных дел был назначен генерал Радовиц, сторонник идеи этого союза (Union), человек большого ума, весьма образованный, любимый королем за строгий консерватизм и убежденный католик. Противная партия, имевшая наглость называть себя великогерманской, тоже укрепила свое положение. Короли вюртембергский, баварский и император австрийский съехались в Брегенц, на Боденском озере, — на австрийской территории (10–14 октября). Общее настроение было воинственное, вследствие уверенности найти опору в императоре Николае, смотревшем на восстание в Гессене и в Шлезвиг-Голштинии, равно как на деятельность палат в Германии, как на проявление мятежного духа. Было решено оказать помощь курфюрсту против его подданных. Через несколько недель после этого императоры Франц Иосиф и Николай съехались в Варшаве (26 октября); сюда же прибыл уполномоченный от Фридриха Вильгельма, граф Бранденбург, по возвращении которого (2 ноября) в Берлине состоялся окончательный министерский совет. Здесь произошло нечто странное; меньшинство стояло за программу Радовица: насилие против насилия в курфюршестве Гессенском; постановка армии на боевую ногу; созвание палат; манифест к прусскому народу; большинство же, в том числе и граф Бранденбург, предлагало подчиниться. Король заявил, что разделяет мнение меньшинства, но предоставляет свободу действий большинству, с которым не желает разрыва. [27]

Принесение присяги Фридрихом-Вильгельмом IV в соблюдении прусской конституции, 6 февраля 1850 г. Литография работы Геннериха с рисунка, сделанного с натуры Паулем Бюрдером

Так снова, в такую важную минуту, государь из Гогенцоллернского дома произнес свое вечное и «да», и «нет». Министерство перешло к барону Оттону фон Мантейфелю, и такой второстепенной личности приходилось не долго бороться с собой, чтобы подчиниться тому, чего требовал победоносный австрийский министр, не старавшийся даже особенно скрывать, что ему требовалось сначала унизить Пруссию (avilir), а затем и уничтожить ее (demolir). Вскоре дела едва не дошли опять до войны. 6 числа был отдан приказ о мобилизации прусской армии; 21 час, при открытии заседаний в палатах, энергичная тронная речь возбудила еще некоторые надежды; в Гессене, где военные дороги охранялись прусскими войсками, можно было ожидать ежеминутно столкновения с австрийско-баварскими отрядами; при Бронзеле была, действительно, подстрелена одна лошадь. Но когда австрийский посол в Берлине имел дерзость потребовать очищения Гессена в течение 48 часов, Мантейфель стал не только испрашивать личного свидания у австрийского министра-президента, но даже телеграфировал ему одновременно с тем, что, не дожидаясь от него ответа, отправляется уже к нему. И здесь, в Ольмюце, 29 ноября 1850 года он подписал подчинявший Пруссию договор: союз (Union) уничтожался; Пруссия очищала Баден и курфюршество Гессен; она отказывалась от своих военных конвенций с некоторыми мелкими государствами и обезоруживала герцогства на Северной Эльбе.

Курфюрст и Гассенпфлуг воротились в Гессен еще 27 числа и стали действовать у себя, как в завоеванной земле, опираясь на экзекуционный баварский корпус. В январе 1851 года прусско-австрийские комиссары стали водворять порядок в Шлезвиг-Голштинии; областной сейм, правительство, войско были распущены; австрийские полки перешли через Эльбу — по мосту, наведенному прусскими пионерами, и вступили в Голштинию. Для виду переливалось еще из пустого в порожнее, под предлогом обсуждения «германской конституции», на «вольных совещаниях», открытых 23 декабря 1850 года в Дрездене, но уже 30 мая «высокий союзный сейм» заседал снова во Франкфурте-на-Майне и в полном комплекте. Первым делом его был роспуск германского флота — поспешного, но не бесславного создания революционного периода. Суда были проданы с торгов 28 августа 1852 года. В том же году сейм объявил гессенскую конституцию 1831 года несогласной с законами Союза и утвердил новую, дарованную курфюрстом своим подданным. Шлезвиг-голштинский вопрос был решен конференцией, в которой приняли участие Англия, Австрия, Франция, Россия и Швеция. В общем своем заявлении, Лондонском протоколе от 8 мая 1852 года, под которым подписался и прусский посол, кавалер фон Бунзен, знаменитый ученый и честный патриот, но все знание и патриотизм которого пропадали при слабом правительстве, эти державы признавали тот порядок престолонаследия в герцогствах, который был изложен в «открытом письме» 8 июля 1846 года, — следовательно, принцип нераздельности датской монархии. Здесь, как и везде, победа оставалась за Австрией. Подобно Шлезвигу, прусские провинции, Познань и Пруссия, выступили из Союза, и все возвращалось к прежнему порядку вещей. Одного только не добился Шверценберг: вступления всей Австрийской империи в Германский союз. Сама чудовищность такого требования была причиной его неудачи; Россия, Англия, Франция никогда не допустили бы даже попытки к его осуществлению. Словом, к этой идее можно было применить известное изречение поэта: «Не будь она так чертовски умна, ее можно было бы назвать глупой». Наглое домогательство Австрии, оскорблявшее национальное чувство и стремления немцев, было, однако, принято Германией очень спокойно: нация пережила уже столько позора и столько переносила его ежедневно; она простилась с германским единством и, вместо свободы, пользовалась повсюду мелочным, полным ненависти и мести, полицейским управлением; одним унижением больше или меньше — уже не было столь важно.

Реакция чувствовала себя спокойной и слуги ее старались оградить себя, удваивая насилия, в возмездие за вынесенный ими в 1848 году страх и оказанную ими при этом трусость. Их успокаивало и происходившее во Франции, где революция окончила свой круг и завершилась возникновением нового трона, нового своеобразного деспотизма.

Учреждение республики было во Франции чем-то неожиданным для всех, даже для самих созидателей ее. Временное правительство, заседавшее в ратуше, с трудом отвоевывало себе необходимейшее время и спокойствие, будучи осаждаемо народными толпами, которые вторгались в ратушу, одна за другой, чтобы изрекать всякие вообразимые и невообразимые нелепости, приправленные обычными в таких случаях словоизвержениями. Надо поставить в заслугу Ламартину то, что он, обладая тоже неиссякаемым запасом красноречия, умел придерживать и выпроваживать этих непрошеных посетителей. Признание новой республики, о которой возвещал Ламартин своим, тоже очень красноречивым, циркуляром, с заверением о том, что Франция не намерена нарушать каких-либо территориальных отношений, не встретило никаких затруднений ни со стороны европейских правительств, ни в самой стране, судьбы которой порешила очень своеобразная аристократия: та часть парижского населения, которая владела улицей. Оба королевских принца, герцог Омальский и принц Жуанвильский, командовавшие в это время армией и флотом в Алжире, не сделали никаких попыток к отмене порешенного в Париже; они удалились в изгнание вслед за прочими членами королевской семьи. Спокойствие было водворено; пришлось сделать только одну опасную уступку тем, которые остались без хлеба, при застое промышленности, вследствие февральских событий, и считали себя за настоящий народ, le peuple, в исключительном смысле слова. Для умиротворения этой толпы было возвещено право на труд и приступление к устройству так называемых национальных мастерских, в которых стали толпиться тотчас же до 80– 100 и более тысяч народа. В этих мастерских производились большей частью работы бесцельные, потому что полезные работы не могут импровизироваться таким образом; но поденная плата все же выдавалась. Для развлечения тут же устроился род рабочего парламента, под председательством того же доктринера Луи Блана, измыслившего эти мастерские и право на труд. Но будущий государственный строй Франции должен был решиться ею самой и потому на 27 апреля были назначены выборы в национальное собрание, которому предстояло заняться выработкой конституции для страны. Выборный закон или порядок был установлен на весьма «свободных началах», как и следовало ожидать: по одному депутату на каждые 40 000 жителей; избирателем мог быть каждый, достигший 21 года; избираемым — каждый не моложе 25 лет; дальнейших ограничений не было. Национальное собрание вступило в силу 4 мая; временное правительство сдало свой отчет; было учреждено новое правительство или «Исполнительная комиссия» в составе пяти членов, которыми были: Араго, Гарнье-Пажэ, Мари, Ламартин, Ледрю-Ролен — все умеренные республиканцы, за исключением последнего, имевшего некоторые, впрочем, безобидные, якобинские замашки. 15 мая вновь установленному порядку пришлось выдержать испытание: социалисты внесли запрос о том, что они называли польским вопросом, собрали под этим предлогом толпы своих сторонников, вторглись с ними в зал заседаний, что доставило им на несколько часов возможность издать тоже несколько доброжелательных декретов, обложить богачей миллиардным налогом и назначить временное правительство, которое и отправилось в ратушу. Мобили и национальная гвардия, собранные наскоро, прекратили эту передрягу.

Но опасность должна была возобновиться и в более грозных размерах. Национальные мастерские привлекали к себе до 117 000 человек, из которых иные работали, другие почти не работали, а третьи и совсем тунеядствовали, но все, безразлично, получали по 2 франка поденной платы и находили прекрасную возможность организоваться в партию, которая, по мнению их демагогов, и представляла собой именно «народ». Намерение национального собрания уничтожить эти дома, поглощавшие миллионы и служившие только к общественному вреду, было известно рабочим, и они решили предупредить этот удар. В течение трех страшных дней, 24, 25 и 26 июня, длилась на парижских улицах эта июньская резня, в которой боролись сторонники порядка с охлократией. Национальное собрание облекло военного министра, генерала Евгения Кавэньяка, диктаторской властью, которой он энергично воспользовался. На третий день, после того как было убито 7 генералов и вообще до 5000 человек с обеих сторон, восстание было подавлено — самое кровопролитнейшее из всех на этой почве, привычной к кровопролитиям… Кавэньяк остался главой исполнительной власти; в Париже было объявлено осадное положение.

Июньская революция в Париже 1848 г. Уличная схватка у ворот Сен-Дени

Генерал Евгений Кавэньяк. Гравюра и рисунок работы Риффо

Эта бойня не придала республике большую популярность в столице; не пользовалась она популярностью и в провинции, особенно между сельским населением, потому что республиканское правительство было вынуждено повысить налоги на 45 %, вследствие своих финансовых затруднений. Ближайшие выборы были неблагоприятны, вообще, для Republique honnete, следовательно, для наличных правителей. Но между новоизбранными был принц, — или тогда еще только гражданин, Луи Наполеон Бонапарте, показавшийся уже в первые дни после февральской революции, потом стушевавшийся снова и затем появившийся в национальном собрании (26 сентября). Так как он не выдавался своим ораторством, то великие адвокаты и краснобаи палаты считали его личностью незначительной. Собрание вырабатывало проект конституции, которая была закончена к 4 ноября того же года и принята 739 голосами против 30. Основания ее были следующие: Франция признается республикой; законодательная власть поручается собранию из 550 членов, которые избираются общей подачей голосов на каждое трехлетие, а исполнительная — президенту, избираемому тоже общей подачей голосов, в которой может участвовать всякий француз, достигший 21 года. Президент избирается на 4 года; он состоит главнокомандующим армией, но не предводительствует ею лично; назначает должностных лиц, имеет право помилования, приводит в исполнение постановления собрания и лишается своего поста при попытке отсрочить заседания этого собрания или распустить его.

Выборы были назначены на 10 декабря 1848 года. На долю Кавэньяка выпало 1,5 миллиона голосов, а 5 1/2 миллионов оказались в пользу Луи Наполеона Бонапарте, которого правящие республиканцы считали столь незначительным. Теперь стало ясно, что он что-нибудь значил: за него стояло, прежде всего перед массами, его имя; его страсбургская и булоньская попытки были сумасбродны, но они говорили в пользу его отваги; сверх того, он не был замешан в кровавую распрю буржуазии с теми, кого называли теперь четвертым сословием; не участвовал и в июньских днях. Все неопределенные надежды и эгоистические расчеты видели нечто обещающее в его имени, заманчивом еще и с той стороны, что оно было ново, и даже такие люди, как Тьер и другие, остававшиеся монархистами в душе, были на его стороне, потому что считали его, ошибочно, разумеется, не самостоятельной личностью, а способным служить им орудием или, по крайней мере, не быть помехой их дальнейшим планам.

Избранник народа занял свой пост 20 декабря, поселясь в президентском помещении в Елисейских полях. Он составил свое первое министерство из членов различных партий, но выказал тотчас же свою самостоятельность в делах иностранной политики. Республика находилась в хороших отношениях с Англией, Россией, Германией, и ей не было никакого повода нарушать этот мир. Но иначе обстояли дела с Италией, где борьба между Австрией и итальянским национальным принципом была в полном разгаре. Австрия облегчала французам их мирное отношение, заверяя, и совершенно правдиво на этот раз, что единственная цель ее состояла в сохранении Status quo ante. Сами итальянцы, как увидим ниже, вовсе не гонялись за французской помощью. Они охотно повторяли: «L'Italia fara da se», — но после некоторых событий, упоминавшихся ниже, когда Австрия или Испания вмешались в римские дела, заступаясь за папу, бежавшего из Рима, французы, под командой генерала Удино, высадились в Чивита-Вeкии; они потерпели, однако, поражение от республиканцев, когда двинулись к городу (30 апреля 1849 года). При наступившем раздоре между законодательной властью и президентом национальное собрание не могло одержать верх и должно было уступить место новому, выборы в которое произошли 12 мая 1849 года. Заседания этой новой палаты открылись 28 числа. Большинство ее было явно антирeспубликанским, хотя и не столь резко выражало свой монархический характер, как смело выступившая бонапартистская партия.

Людовик Наполеон, президент Французской республики, 1848 г. Литография с натуры

Это законодательное собрание, распадавшееся на партии (при первом выборе президента собрания 336 голосов было за Дюпена, довольно бестолкового орлеаниста, 182 — за Ледрю-Ролена и 57 — за одного умеренного республиканца), было вынуждено теперь считаться с весьма сознательной политикой президента. Людовик Наполеон, в письме к одному из своих адъютантов, полковнику Нею (18 августа), придал римской экспедиции, через которую он выиграл в глазах клерикалов такой оборот, что она приобретала либеральный оттенок и, во всяком случае, указывала на самостоятельный взгляд президента. «Я понимаю светскую власть папы не иначе, — писал он, — как совокупно с амнистией, с правительством из мирян, со свободомыслящей администрацией и введением Наполеоновского кодекса». Еще резче был тон его послания, в котором он сообщал собранию (31 октября) об образовании нового кабинета, замещавшего министерство Одилона Барро. «Среди настоящего смятения умов, — говорил он, — Франция ищет тревожно руки и воли избранника 10 декабря…» Взывая к имени Наполеона, он заявлял, что в одном этом имени уже целая программа, и давал понять, что видит в себе, как это предугадывали проницательные люди, избранника всей нации, между тем как собрание состояло из лиц, представлявших собой лишь дробную часть какого-нибудь департамента. Он пользовался очень искусно своим положением. Войско и администрация были на его стороне, потому что назначения зависели от него. Он привлекал побежденных в июньские дни, широко пользуясь своим правом помилования, а буржуазия была привержена ему за поддержание порядка и ждала от него установления прочного правительства. Его заискивания перед клерикалами поддерживались реакционерным направлением самого собрания, которое утвердило в марте 1850 года школьный закон в клерикальном духе и снабжало правительство оружием во всем, что касалось обуздания печати и права составлять общества. Это восстанавливало всех против палаты, а когда под давлением своего большинства, ненавидевшего общее голосование, она приняла закон, которым, с помощью софизмов и в явное противоречие с конституцией, ограничивалось это право голосования, ставясь в зависимость от 3-летнего пребывания избирателя в данной местности, она дала тем непосредственное оружие самому президенту, и бонапартисты повели открыто свою агитацию во время парламентских вакаций. Впрочем, каждая партия вела пропаганду в свою пользу и большинство департаментских советов настоятельно высказывалось за пересмотр конституции; само собрание должно было заняться этим вопросом в предстоящую сессию: 446 голосов против 278 стояли за пересмотр. Но, согласно конституции, в таких случаях требовалось большинство в две трети голосов; это усиливало неурядицу, между тем, время для вторичных выборов президента республики, на основании конституционных правил, было уже не далеко. Переизбрание Людовика Наполеона, согласно с конституцией, могло совершиться не ранее 1856 года, но что если «верховный народ» переизбрал бы его и в 1852 году? Это не было вполне неправдоподобно, но довольно забавно: государственный переворот был бы совершен самим народом.

Дела близились к своему разрешению. Собрание открыло вновь свои заседания 4 ноября 1851 года; президент, образовавший тем временем министерство из отъявленных бонапартистов, обратился к палате с пространным посланием, в котором говорил о необходимости отменить закон 31 мая, то есть требовал восстановления всеобщей подачи голосов. Палата, поставленная между двух огней, сознавала опасность положения; она решилась отвергнуть проект, но чувствовала меч над собой, искала средств защититься от грозившего государственного переворота, который был уже у всех на устах, и ее квесторы внесли предложение о непосредственном подчинении войска собранию. Если бы это предложение было принято, президенту пришлось бы тотчас вступить в борьбу, но, благодаря радикалам, провозглашавшим: «Мы не хотим давать оружия в руки людям 31 мая!» — предложение было отклонено незначительным большинством (17 ноября).

Наступило 1 декабря. Вечером был прием в Елисейском дворце, между тем как делались все нужные приготовления: в течение ночи и под утро все значительнейшие вожди партий, генералы Шангарнье, Кавэньяк, Ламорисьер, квестор Баз, хитроумный Тьер, так хорошо знавший историю 18 брюмера, а теперь проглядевший, какой настал час, были арестованы вместе со многими другими; войска заняли важнейшие посты, всюду были расклеены прокламации к народу и армии, и в этих воззваниях объявлялось уже о совершившемся перевороте. Всякий мог читать поутру, что законодательное собрание распущено, право всеобщего голосования восстановлено и народ приглашается заявить свою волю на праве своих прежних сходок. Президент обращался к этому «единственному властелину», излагая при этом основы новой конституции, скопированной с консулата VIII года: исполнительная власть избиралась на 10 лет, учреждались сенат, законодательный корпус; министры зависели исключительно от главы государства. Попытки депутатов и членов государственной судебной палаты провести в дело параграфы их уставов были быстро подавлены войском. Кое-где строились баррикады, 3 и 4 числа, но народ оставался спокойным, частью потому, что опаснейшие вожаки, вроде Лангража, были арестованы вовремя, частью и вследствие того, что все видели перед собой внушительную военную силу. На бульваре Пуасоньер, 4 числа, войска дали несколько залпов, которыми было убито немало мирных граждан. Эта бойня не оправдывалась ничем, но навела страх. 21 декабря состоялось всеобщее народное голосование — плебисцит, давшее 7 500 000 «да» и 650 000 «нет». Новая власть была утверждена, таким образом, и арестованные 2 декабря были выпущены на свободу. 31 декабря дипломатический корпус принес свои поздравления «спасителю общества». 1 января 1852 года этот спаситель, вокруг которого теснились и поздравляющие, и ищущие милостей, переселился в Тюльери; 14 числа была объявлена новая конституция, одобренная плебисцитом. Она даровала большие полномочия президенту: помимо обыкновенных прав королей в конституционных монархических государствах, он один обладал правом инициативы в проектировании законов. Законодательный корпус, в составе 261 члена, избирался путем общего голосования и был облечен правом издавать законы и назначать налоги; Сенат, члены которого назначались президентом, определял правильность этих законов по отношению к конституции. Сенаторы получали по 30 000 франков содержания; члены законодательного корпуса по 15 000 франков. Правительство указывало в избирательных округах на угодных ему кандидатов. Выборы наступили тотчас же (29 февраля); нечего и говорить об их исходе. Последний шаг — восстановление империи — был впереди. По закрытии заседаний обеих палат принц-президент совершил поездку по всей стране, и всюду его приглашали ускорить этот окончательный шаг, вследствие чего Сенат и был созван на 4 ноября. Плебисцит дал в этот раз 7 800 000 «да» и 253 000 «нет», и 2 декабря 1852 года, в годовщину битвы под Аустерлицем и коронования первого Наполеона, появилась прокламация: «Наполеон III, милостию Божией и волею французской нации император французов…»