Чтение онлайн

Впрочем, это не наше лишь предположение, сам о.Серафим узрел в таком искушении нападение врага и указание на приближающийся конец; и потому стал еще более уединяться от людей, и такое огорчение было не единичным в последнем году; были и другие безвинные оскорбления: подозрения по поводу забот о Дивеевских сестрах – раздача хлеба и вина... И должно сказать, – на что имеются исторические основания в предании, а также в показаниях Дивеевских сирот, – что в подобных огорчениях принимали ближайшее участие свои же некоторые Саровские иноки: не все ведь, как известно, почитали угодника Божия... А от своих принимать огорчения болезненнее, чем от чужих. И однажды о.Серафим сказал по этому поводу такие слова: “Все сии обстоятельства означают то, что я скоро не буду жить здесь, что близок конец моей жизни”. Припомним, однако, один случай, еще не вписанный в Житие святого, в котором проявилось участие его к крепостной страдалице. Недавно, в начале сего столетия, написана была маленькая книжка московским священником Н.Н. под заглавием: “Старица Феодосия”. Со слов ее самой, автор, духовник ее, написал страстной путь этой неизвестной еще подвижницы. Здесь рассказывается горькая история одной крепостной девушки, которая отказалась служить похотям своего господина. Ее жестоко били, и раз и два. Потом она скрылась в лесу, где Бог послал ей беглых собак, которые и кормили ее, принося краденую ими пищу. Но в конце концов ее нашли, воротили и снова беспощадно, почти до смерти, высекли. Как мертвую, ее бросили сначала в яму; но когда оказалось, что страдалица еще жива, то ее заключили в маленький грязный хлев. И вот здесь, ночью, за окном ей явился какой-то старец и сказал: “Беги в Москву, а оттуда в Саров”. После этого она почувствовала себя исцеленной и тайно ушла из заключения. Дело происходило в Смоленской губернии. В Москве она узнала путь в Саров и благополучно, не преследуемая никем, достигла Сарова. Каково же было ее изумление и радость, когда она в о.Серафиме увидела того самого старца, который приказал ей бежать и исцелил! Прозорливый радостно принял ее и сказал ей следующие слова: “Ну, теперь твой кровавый крест кончился, начинается другой”.

И благословил ее на скитальчество. После того она прожила много лет; трижды побывала в Иерусалиме... И еще в 1906 году была в Москве у своего духовника, который и написал ее Житие... Последние дни ее остались пока неизвестны: книга оставляет ее еще живою, глубокою старицей – более ста лет...

Между тем прошло последнее лето земной жизни святого старца. Наступила осень и холодная зима... Замирала природа... Меньше приходило в монастырь богомольцев... Кончилась и жизнь угодника. И лишь наиболее близкие не прекращают пользоваться счастьем лицезреть святого Отца своего. И особенно дорожили этим его “сироты”.

Предвидя свой конец, о.Серафим мало-помалу начинает подготовлять своих чад духовных к разлуке. Нередко он предупреждает посетителей: “Мы не увидимся более с вами”. Заехал к нему некто Лодыженский, брат двух глубоких почитательниц о.Серафима. Он сначала не верил своим сестрам о дивном старце. “Я верю, что он хорошей жизни, но вы слишком преувеличиваете”, – говорил он. Но когда пришел сам к святому старцу, то не только поразился его прозорливости, но и получил исцеление от болезни раненой руки и сделался таким же почитателем его, как и сестры. Перед отъездом его – он отправлялся в Киев для сопровождения русской духовной миссии – о.Серафим подал ему половину просфоры и сказал с любовью: “На – тебе, от моей души. Мы с тобою больше не увидимся”. Лодыженский стал было возражать, что он непременно заедет на обратном пути. Но старец все повторял: “Нет, мы с тобой больше не увидимся”. Так и сбылось...

Но больше всего заботился о.Серафим о своих сиротах. Люди перед кончиною своею пекутся о своих детях и родных по плоти, делают завещание о наследствах, дают последние наставления. У преподобного Серафима, как мы давно уже видели, плотские связи с родными оборвались при переходе монастырских ворот. Как истинный монах, он весь отдался любви к Богу. И в Боге живущие стали ему родными духовно. Но самым дорогим и близким ему детищем было его Дивеево. Последние мысли на земле и были направлены им в эту обитель.

Еще за несколько месяцев он стал говорить приходившим сестрам о конце своем, но особенно памятна беседа об этом с сестрою Параскевою Ивановною в ближней пустыньке: “Живите теперь одни: оставляю вас”. И потом добавил: “Искал я вам матери, и не мог найти... Человека-то, матушка, днем с огнем не найдешь. Оставляю вас Господу и Пречистой Его Матери”.

И после этого прямо сказал о близком конце своем.

Сестра, припавши к ногам старца, громко зарыдала. Когда же немного успокоилась, то о.Серафим в утешение ей и всем через нее сестрам, начал читать на память прощальную беседу Господа к ученикам: “Да не смущается сердце ваше”. Прочитал три главы (14–16) Евангелия от Иоанна и закончил словами: “Аминь, аминь глаголю вам: елика аще просите от Отца во имя Мое, даст вам. Доселе не просисте ничегоже во имя Мое: просите и приимете, да радость ваша исполнена будет”. – Этими словами святой Серафим еще раз раскрывал своим чадам, что он будет ходатаем за них на небе. А сестра Параскева продолжала в это время плакать. – “Что же ты, матушка, все плачешь? – утешал ее старец. – По времени и у вас будет мать-праведница”.

Но на кого же оставить сирот теперь? Отец Серафим не нашел себе заместителя. В свое время он получил послушание окормлять Дивеево от игумена и отца своего духовного Пахомия, по прямому указанию Божией Матери. Но за это долгое монастырское житие свое в Сарове он не увидел никого, кому бы мог спокойно и благонадежно передать свое духовное наследство-детище. Столько было монахов в Сарове, и не нашлось достойного... Печально, но так.

“Вот, матушка, – говорил он старице Ксении, – отец Иларион и старец, да за вас взяться не может; также вот и батюшка Исаия за вас не возьмется; а мог бы за вас взяться и быть всем отцем после меня о.Савватий, но не хочет. И так скажу тебе, матушка: помни, что после меня у вас отца не будет”. И другим часто говорил: “Кроме убогого Серафима, вам отца уже больше не будет”.

И поэтому он, не выбрав особого лица, поручает попечение о сиротах и вообще об обители трем лицам – не монахам.

Но о конце своем он стал перед наступлением нового, 1832 года говорить совершенно явственно: как словами, так и знамениями. Например, пришел к нему в келью некий монах; а у него было темно, что и заметил вошедший. Преподобный сказал, что нужно зажечь лампаду. И не успел он трижды перекреститься и сказать однажды: “Владычица моя, Богородица!” – как лампада зажглась сама собой. В другой раз этот же брат застал преп.Серафима стоящим у гроба в сенях. А тот же пришел, чтобы взять на благословение огня из кельи старца. Взглянув в келью, преподобный сказал: “Ах, лампада моя угасла, а надобно, чтобы она горела”. И после этого он стал молиться пред образом Умиления Божией Матери. Вдруг появился голубоватый свет, потом он потянулся как лента, к свече, и она зажглась. От нее о.Серафим зажег маленькую свечку и подал ее брату. При этом предсказал, что скоро приедет из Воронежа гость, велел передать ему ответ, и промолвил: “Ко мне не веди его, он меня не увидит”. Лицо старца сияло тогда светом Божиим. Наконец, он сказал монаху: “Дунь на свечку!” – Тот дунул: свеча погасла. – “Вот так, – пояснил старец, – угаснет скоро и жизнь моя: и меня уже не увидят”.

Предсказал даже батюшка об одном признаке его кончины. Как упоминалось раньше, рядом с кельей о.Серафима жил монах Павел; он иногда прислуживал батюшке вместо келейника. Порою он говорил старцу, что в отсутствие его от зажженных свечей может произойти пожар. На это прозорливец отвечал: “Пока я жив, пожара не будет, а когда умру, кончина моя откроется пожаром”. Так и было.

За неделю до смерти, в день Рождества Христова, о.Серафим, по обычаю, направился в больничный храм на литургию, чтобы причаститься Святых Тайн. Здесь к нему пришел некий г.Богданов, прибывший издалека с целым рядом вопросов. Вот что потом он записал о свидании своем с ним: “Я пришел в больничную церковь к ранней обедне еще до начала службы и увидел, что о.Серафим сидел на правом клиросе, на полу. Я подошел к нему тотчас под благословение”. Он благословил приезжего гостя, но когда тот стал тут же просить “побеседовать с ним”, старец поспешно встал, сказавши только два слова: “После, после”. И скрылся в алтарь. Чтобы понять такое строгое отношение о.Серафима к гостю, нужно знать, что для него литургия была самым важным и высочайшим моментом; тут более всего уместны слова Господа Иисуса Христа: “Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всем разумением твоим”. И даже самые благонамеренные разговоры способны отвлекать причастников от “единого на потребу”, от общения с “Сладчайшим Иисусом”. Между прочим, поэтому именно Церковь перед причащением установила не чтение или произношение поучений, а пение “запричастна” – человек должен в это время всецело сосредоточиться на грядущем моменте причащения. И о.Серафим больше, чем другие, знал это; потому и отклонил благочестивую, но несвоевременную беседу с гостем. А после он принял его и ответил на все заготовленные им вопросы (многие из них изложены были в предыдущих главах). “Все время нашей беседы, – пишет Богданов, – о.Серафим был чрезвычайно весел. Он стоял опершись на дубовый гроб, приготовленный им для себя, и держал в руках зажженную восковую свечу. Начиная отвечать, часто приветствовал меня словами: “Ваше боголюбие!”... Прощаясь со мной, он благодарил меня за посещение его убожества, как сам он выразился. Благословляя же (при прощании), хотел даже поцеловать мою руку; кланялся все до земли. А маленькой паломнице Вере батюшка предсказал горькую долю: “У нее будет путь трудный: выйдет за такого мужа, что и Бога знать не будет!”... Дивные Божии прозорливцы!..

В тот же день Рождества Христова, после литургии, о.Серафим направился к игумену монастыря, о.Нифонту и стал с ним прямо говорить о своей кончине. При этом просил его положить в приготовленный им свой гроб. Говорил и о братии; просил за некоторых из иноков, особенно за младших. И “простился” с ним в последний раз.

Возвратившись в келью свою, он одному монаху, Иакову, вручил маленький финифтяный образок явления Божией Матери преподобному Сергию. При этом сказал: “Сей образ наденьте на меня, когда я умру, и с ним положите меня в могилу, – сей образ прислан мне честным о.архимандритом Антонием, наместником св.Лавры, от мощей преп.Сергия”. – Между прочим, в акте от 11 января 1903 года, при подробном описании осмотра вскрытого гроба о.Серафима, не упомянуто о сем образке, почему – неизвестно. Не случайно пожелал он иметь сей именно образок: думается, не потому лишь, что о.Серафим любил и чтил своего духовного сына, арх.Антония; но еще более потому, что это был дар от мощей преподобного Сергия, великого предшественника о.Серафима. Три главных светильника знает Русская Церковь, между коими, как святая радуга, перекинута славная история ее: Киев, Радонеж и Саров – св.Антония с Феодосией, Сергия и Серафима. И преподобный Сергий как бы послал свое благословение преемнику своему по православному благочестию. Разные места, разные времена, но один Святой Дух, одно Святое Православие. А кроме сего, сим образком о.Серафим напоминал о сродстве с преп.Сергием и по сходству их жития, а в особенности явления им Божией Матери: это было живым указанием на великую любовь преподобного Серафима к Царице Небесной и милость Ее к Саровскому “любимцу” Ее.

Но вот наступил и последний день. Преподобный сподобился воистину “христианския кончины, безболезненны, непостыдны, мирны”, – как молится Церковь, – он не болел ничем, был в полном и ясном сознании и скончался поразительно безмятежно: “уснул” для пробуждения в другой жизни...

Утром 1 января 1833 года, в воскресенье, он в последний раз пришел в ту больничную церковь свв. Зосимы и Савватия. Но вел себя на сей раз не совсем обычно: поставил ко всем иконам свечи и приложился к ним, чего прежде не делал. Так он “прощался” теперь, а лучше сказать – готовился к встрече со святыми. После литургии он простился с бывшими здесь братьями, благословил их, поцеловал и сказал приведенные выше слова: “Нынешний день нам венцы готовятся”, – чем ясно указал уже точно день смерти своей. Потом приложился ко Кресту Господню, знамению нашего спасения, и к иконе Божией Матери, обошел престол. И вышел из храма. Все заметили край нее изнеможение старца; но духом он был бодр, спокоен и весел.

В течение последнего дня о.Серафим три раза выходил на то место, которое им самим было указано для погребения: по правую сторону соборного алтаря храма Успения Божией Матери, несколько к юго-востоку, рядом с могилою Марка-Молчальника... Необычайно было и это самое указание места: ни монахи, ни иеромонахи не делают сего, предоставляя старшим начальникам хоронить их на общем кладбище, или где благословят сами... Но святым “закон не лежит” (1Тим.1,9); и обычные мерки не приложимы были и к о.Серафиму. И не удивило это ни игумена, ни братию: все видели, что отходит от них угодник Божий, чтимый всею православной Русью, а не обычный инок обители.