Чтение онлайн

Но другие обыватели оспорили Гурьева, считая, что переулок этот нужен во время пожара. И все просили управу замостить его, особенно московские купцы Петр и Семен Андреевы, дети Бабушкина, по причине той, что «домы их стоят один в Старой, а другой в Новой Басманной, и противу того самого переулка, а Петра Бабушкина и по оному всему переулку, шедши из Старой Басманной в Новую по правую руку на обе оные улицы вовесь переулок вышел». Тоже неплохо закручено! Самое удивительное, что чиновники управы разобрались в этой словесной непролази и велели частному приставу замостить переулок.

«Ще це за ум! Ще це за розум!» — как говаривал тату князей Разумовских…

К самым сильным переживаниям моего раннего детства принадлежат мамины походы в «город». Так называлось триединство Кузнецкого моста, Петровки и Столешникова переулка. Если маме нужно было в другую часть Москвы, слово «город» никогда не произносилось. «Мне на Пятницкую… на Остоженку… на Арбат… на Страстной бульвар…» — конкретно, суховато, по-деловому. И с мечтательной интонацией: «Я иду в город» — в таинственную, волшебную страну, начинавшуюся за тогдашней улицей Дзержинского (Большая Лубянка) против Фуркасовского переулка.

Маминому походу в «город» предшествовал целый ритуал. Мама долго сидела перед зеркалом и что-то делала со своим лицом. После этого у нее расцветал рот, алели скулы, а ресницы становились черными и мохнатыми. Мне очень нравилась такая вот преображенная мама. Я не вникал в суть ее манипуляций с разными тюбиками, коробочками, трубочками, щеточками, кисточками, пуховками и пульверизатором, не любя разгаданных чудес. В каждом явлении прекрасна его тайна. Меня не только не занимало, что у игрушек внутри, но сама мысль нарушить дивную целостность была отвратительна. Чем старше я становился, тем меньше оставалось вокруг меня неназванных явлений, что отнюдь не прибавляло мне счастья. Во всяком случае, я ничего не выиграл, когда моего слуха коснулись слова, обозначавшие таинственные действия мамы перед походом в «город»: надо намазаться.

В пору, когда мама уже «мазалась», а не священнодействовала перед зеркалом, меня стали брать в «город». Я не помню своего первого путешествия в страну неведомого, хотя по правилам здравомыслия все первоначальное должно навсегда врезаться в сознание: первая любовь, первый поцелуй, первая книга, первая рюмка, первое предательство.

Я вообще не помню отчетливо и последовательно ни одного такого похода. Легкий наркотический привкус несказанного наслаждения помешал дивным, подернутым сладостным туманцем видениям выстроиться в цельную картину. Всякий раз я поражался многолюдству Кузнецкого моста по выходе из сумрачного ущелья Фуркасовского переулка в свет маленькой площади Вацлава Воровского. Помню чудесные, движущиеся, перевернутые вверх ногами человеческие фигурки в низко расположенных стеклах обувного магазина на углу Кузнецкого моста и Петровки. Но что это были за стекла и почему в них отражались заоконные пешеходы, да еще в опрокинутом виде, — убей бог, не знаю, даже не догадываюсь. Это легко выяснить, но мне хочется сохранить для себя тайну перевернутого мира, порой населенного только большими ногами, шагающими по асфальтовому небу, порой маленькими фигурками, над головой у которых сияла небесная синь. Кажется, к этому эффекту причастна камера обскура?..

Еще я помню страшного нищего на Петровке возле Пассажа, он совал прохожим культю обрубленной руки и, брызгая слюной, орал: «Родной, биржевик, подай герою всех войн и революций!» Нэп был уже на исходе, и биржевики, настоящие и бывшие, испуганно совали опасному калеке рубли и трешки. Впрочем, так же поступали негоцианты и предприниматели, не имевшие к бирже никакого отношения. Сколько я себя помню, страх всегда правил свой безустанный бал.

С. Калугин. Петровский пассаж. 1903–1906 гг. Фото 1994 г.

Пассажами называются тип торговых помещений и крытая галерея между двумя улицами. Здание Петровского пассажа построено под влиянием стиля модерн.

Помню пленительное дрыгание на пружинке меховой игрушечной обезьянки Фоки с детенышем. «Обезьяна Фока танцует без отдыха и срока, ходит на Кузнецкий погулять, учит свою дочку танцевать. Веселая забава для детей и молодых людей!» — без устали горланил продавец с курчавым чубом из-под военной фуражки. Забава, несомненно, веселая, но, очевидно, довольно дорогая, судя по тому, что мама упорно не замечала умильных взглядов, которые я бросал на Фоку, и молящих — на нее.

Лишь раз был я близок к осуществлению своей мечты о неугомонной танцорке. На Фоку должны были пойти остатки громадной суммы в десять рублей, скопленных по пятакам и гривенникам от щедрот моего деда-врача на покупку пистолета монтекристо. Капитал был выкраден у меня из кармана в магазине Мюра и Мерилиза (старое здание сегодняшнего ЦУМа). Никогда еще город не слышал такого истошного рева, каким я разразился, обнаружив пропажу. Благородное оружие (в пяти шагах убивает человека!) уже тяжелило мою правую руку, а в левой дергалась смешная меховая Фока, и я видел себя кумиром двора. Горе от пропажи, ввергшей меня в прежнее ничтожество, усугублялось потерей доверия к миру, впервые подсунувшемуся ко мне страшным свиным рылом. Помню, перед трагическим событием я стоял у входа в Мюр-Мерилиз (мама отошла к витрине) и восторженно следил за мальчишками-газетчиками, сновавшими среди прохожих с пронзительными воплями: «Последний разговор Маяковского с фининспектором!» Наверное, в эти минуты, когда я, разинув рот, пялился на мальчишек, меня и обчистили.

Помню Кузнецкий мост в тридцать третьем году, когда мудрая политика Сталина в области сельского хозяйства довела до голода бывшую житницу Европы. Впрочем, считалось, что никакого голода нет и в помине, просто для удобства населения введены продовольственные карточки, по которым на мясной талон можно получить яблочное повидло, а на молочный — бумагу от мух. Тогда возникли торгсины, странные магазины, где за серебро и золото можно было получить ветчину, колбасу, сыр, икру, лососину — все, что душе угодно. Раз в полгода мама брала из разрозненного столового серебра чайную ложку и вела меня в торгсиновское кафе, находившееся, разумеется, в «городе». Я заказывал стакан какао и бутерброд с ветчиной. В кафе всякий раз оказывалась тучная усатая старуха, которая церемонно раскланивалась с мамой, а потом со страдальческим выражением подносила к губам очередное пирожное. Старуха была не то Чичкина, не то Перлова — словом, что-то связанное с продуктовыми магазинами поры нэповского изобилия.

Вид на Кузнецкий мост от Петровки. Литография О. Кадоля. 1825 г.

Улица Кузнецкий мост названа по основанной здесь в конце XV в. слободе кузнецов и по мосту через реку Неглинная, при заключении которой в трубу мост частично был разобран в 1817–1819 гг. и засыпан.

Я вдруг задумался: чем так волновал меня Кузнецкий мост? Ну конечно же, не магазинами, это было самое скучное, потому что мама почти ничего не покупала (впрочем, Мюр-Мерилиз с его готической высотой, стремительными лестницами и фантастическим отделом игрушек меня чаровал), и едва ли я мог с волнением отзываться пульсу весьма бурной уличной жизни. Тут дело в другом: Кузнецкий мост не был похож ни на одну московскую улицу. Он горбат, крутым уклоном идет вниз, вызывая легкое головокружение; он то и дело дарит неожиданностями: вдруг в прозоре открывается Китайская стена, а мне-то казалось, что она в другой части света; там виднеется причудливый павлиний «Метрополь»; пройдешь еще дальше и увидишь боковину Большого театра с крытой галереей, за ним сквер и вдалеке — возглавия церквей. По правую руку пестреет радостно Петровка бесчисленными вывесками, а прямо тянет навздым мрачноватый, загадочный Кузнецкий переулок (сейчас он стал продолжением улицы). Вот этому богатству впечатлений и открывалась душа.

Вид на Кузнецкий мост от Петровки. Фото кон. XIX в. Снимок сделан с той же точки, что и литография О. Кадоля 1825 г.

В двадиатый век Кузнецкий мост вступил как улица «деловых людей» — с банками и модными магазинами, принадлежавшими в основном иностранцам.

Разобраться в моих детских ощущениях Кузнецкого моста помогла мне, уже в недавнее время, М. Ф. Милова, которая, как ни один другой знаток Москвы, умеет находить прелесть нашего древнего города не только в отдельных зданиях или ансамблях, но и в тех непредсказуемых проглядах, которых не знают чинные, строго распланированные европейские города. Есть в Москве места, ошеломляющие непредвиденной наполненностью пространства. Нарышкинское барокко, московский классицизм, ампир, теремной стиль начала века вторгаются в графически суховатую современность, и все это не только не оскорбляет взгляды, но радует каким-то переизбытком народного здоровья, не подвластного анемичному здравому смыслу. Особенно богаты такими проглядами Кулижки и Кузнецкий мост.

К сожалению, за последнее полстолетие градостроительная практика сильно нарушила естественный облик города, каким он складывался веками, и, приспосабливаясь к рельефу и подчиняя его себе, играя с реками в добрые и суровые игры, много московской вольной воды убрано в трубы, засыпано землей. Сейчас эта органичность стремительно утрачивается, ни в чем так не губителен произвол, как в городском строительстве. Казалось бы, город — огромный и грубый организм, а он на редкость хрупок, одно неосторожное движение — и что-то безнадежно испорчено. Многие теперешние московские перспективы, открывшиеся в проломах искусственно созданных или расширенных площадей, крайне безобразны: Кировские ворота, Арбатская площадь, вся часть города, примыкающая к правобережному Лефортово.