Чтение онлайн

…Как назло, к вечеру погода испортилась: подул сильный ветер, стало быстро темнеть. Горбатая улочка опустела, даже старухи быстро собрали свои манатки, смылись… Никого. Кто в такую погоду решится высунуть нос? Никто. Тем более ОНА. Стою, топчусь, прохаживаюсь вдоль забора, всматриваюсь в сероватую мглу. Прошло более получаса, как я перемахнул через забор, а ОНА все не идет. Когда я стал уже терять надежду, вдруг мне почудилось, что там, на самом верху горбатой улочки, в сгустившихся сумерках показалась фигурка. Все ближе, все ближе… Неужели ОНА? Да, ОНА! Я протер замерзший нос, сделал шаг навстречу.

– Я уж думал не придете…

– Давно здесь?

– Да нет. Минут пять, – соврал я.

– А нос посинел, – и улыбается.

– Он у меня не любит мороза. Ветер…

– Что будем делать? – спрашивает она.

– Пока в ресторан не могу вас пригласить, – дурацкий смешок.

Она снова улыбнулась. Помолчали. И вдруг:

– Есть идея! – оживилась Янина. Я вопросительно кивнул.

– У меня дома мать. Больная. А квартира не топлена. Давно перестали топить. И дрова кончились…

– Намек понял! – радостно воскликнул я.

Быстрым шагом мы поднимаемся вверх по горбатой улочке в самый дальний участок училища, где забор делает изгиб в гущу голых деревьев. Там-то мы и начали отрывать от забора доски. То есть отрываю я, а Яна следом подбирает большие и малые куски, не пропуская ни одной щепки.

– Может, хватит? – шепчет она.
– Опасно.

Но меня уже не остановить. Вошел в раж:

– На завтра ведь тоже надо, правда?

– Правда.

– И на послезавтра…

– А вы завтра сможете освободиться?

Я осмелел:

– Может, перейдем на «ты»? – говорю, продолжая вырывать доски. – Ты учишься?

– В вечерней школе. Заканчиваю десятый. А днем в госпитале, на подхвате. Пошли, я боюсь.

Последняя доска издает такой жуткий треск, что где-то совсем рядом залилась собака.

Две смежные комнатки с окнами-бойницами. В дальней на кровати с металлическими шариками лежит мать Янины. На ней – два одеяла, поверх них телогрейка и пуховый платок.

– Мама, это – Петя, – говорит Янина, засовывая доски в печурку. «Буржуйка» стоит посреди комнаты, от нее труба идет прямо в закупоренную форточку.

– Не раздевайтесь, – говорит мать

Яны, видя, что я собрался снимать шинель. – Меня зовут Эйжбета Даниловна.

– Эйжбета?

– Мама полячка, а папа русский. Воюет.

– Да, я – полячка, а мой муж и отец -русские, – подтвердила Эйжбета Даниловна. У нее запрыгал кончик носа, глаза наполнились влагой. – Садитесь, что вы стоите?

Она – копия Яны.

Я присел на краешек стула, снял ушанку. При выдохе изо рта идет пар. Почти как у нас в казарме. Смешно.

– Ну-ка, растапливай печку! – Яна протягивает мне бутылку с керосином. – Только экономно!

Я плеснул на доски. Поджег. Доски были сырые, комната мгновенно заполнилась дымом, так что пришлось приоткрыть входную дверь.

– Угости мальчика, – говорит Эйжбе-та Даниловна.

– Я сыт. Что вы!

– Сиди! – она достала банку американской тушенки, консервный нож, протянула мне. – Открывай! Раненые подарили…

– Ей-богу! Я сыт. Нас кормят, – говорю, открывая банку.

– Знаем, как вас кормят.

Наконец дрова разгорелись, «буржуйка» запела, раскраснелась. Сидим с Яной за столом, уминаем американскую тушенку с картошкой. Потрескивают дрова в печурке, над столом висит «тарелка» радио. Звучит баркарола Чайковского. Как будто и нет никакой войны.

Эйжбета подперла голову рукой, сбросила ворох одеял, смотрит на нас -юных, здоровых. Тепло, уютно, хорошо.

И вот событие – к Сергею из Астрахани приехала мать.

Мы чистили оружие: стоим за длинным столом, разбираем свои винтовки образца 1897-1912 годов, смазываем детали, переговариваемся, – когда вдруг дневальный гаркнул на всю казар-иу: «Иванов! Сергей!.. Беги на проход – к тебе мать приехала!»

Сергей обалдело смотрит на нас, стоит как вкопанный, словно ноги у него отнялись, не может сдвинуться с места.

– Чего стоишь? Беги! – говорит Никитин.

– Ребята, пошли?! – дрожащим голосом просит Сергей.

– Мы-то зачем?

– Прошу, пошли, а? – и тащит нас за руки.

И вот несемся мы втроем к проходной…

– Ма-аа-ма-а!

Сергей прижимает к груди миловидную женщину лет сорока пяти, не больше, а мы смотрим на ее слезы, безмолвные ручейки, ползущие по щекам.

– Как добралась? – еще сжимая в своих объятиях мать, спрашивает сын.

– Добралась… А исхудал-то как…

– А это мои друзья: Юра и Петр.

– Антонина Васильевна, – представляется она и достает из торбы сухари, нам и Сергею.

Мы стали отнекиваться, но Сережа сунул в руки по два сухаря, а для примера громко откусил полсухаря. Стоим, значит, в проходной, жуем сухари такие вкусные. Так, что у Юрки уши движутся в такт челюстям – вверх-вниз, вверх-вниз. Антонина Васильевна уже протягивает сухарик сержанту, дежурному.

В проходную заходит майор. Недоуменно смотрит на нас. Ему пройти никак не возможно – мы полностью заполнили проходную. Прижимаемся к стене, образуя узкий проход, прикладываем руки к вискам, во рту торчат сухари.

– Что за базар? – майор возмущен.

– Ко мне мать приехала, – радостно сообщает Сергей, предварительно вынув изо рта сухарик.

Майор улыбается:

– Вольно! – протискивается сквозь наш строй. Уходит.

Скверик. Давно не чищенный. Протоптанные тропинки расходятся в разные стороны. По ним люди сокращают свой путь.

На заснеженной скамье сидят двое: мать и сын.

– Ну, рассказывай? – говорит Антонина Васильевна.

– Все хорошо. – Сергей жует домашнюю лепешку с вяленой рыбиной.

– Тяжело?

– Привык. Не страшно. Помолчали.

– После окончания туда? Сергей вздыхает:

– А Лена перестала мне писать… Мать опускает голову, плотно сжимает губы:

– Она тебе не пара, сынок. Еще встретишь.

– Не могу забыть.

Возле суетится воробышек, подбирает крошки.

– Спасибо что приехала. – Сережа обнимает мать, целует. – Ты у меня еще такая красотка, – говорит он.

– Ну уж красотка, – плачет. – За что его так сразу…

Мать и сын раскачиваются из стороны в сторону. Молчат.