Чтение онлайн

– Но если нет будущего для них, то его нет и для меня, - сказал Ник. Правда, я знаю только то, что чувствую сам, но мои чувства не могут так уж отличаться - разве что интенсивностью - от того, что чувствуют другие люди. Мы неразрывно связаны не только с нашим биологическим видом, но и с нашим временем. Мы так же не можем выйти из состава человечества, как не можем покинуть наше столетие. И поэтому все ваши возражения кажутся мне бессмысленными и не объясняют, о чем вы думаете, когда сидите за этим вашим столом в Женеве, или Вене, или где-нибудь еще и спорите по вопросам приоритета и процедуры. Считается, что вы лепите будущее мира, но лично для вас это будущее не имеет смысла. Люди, которым придется жить в этом будущем, вызывают у вас отвращение. Так где же эта доблестная волнующая новая жизнь, которую вы обрели? Чем, собственно, вы отличаетесь от землекопа, продавца и счетовода, которые так вам противны? В конце концов все сводится к тому, что вы отрабатываете свое жалованье - и только. Вы не можете предложить мне ничего лучше того, что я имею. По крайней мере здесь у меня есть реальный шанс вернуть себе то, что мне необходимо.

– Это не возвращается. Ник, - медленно сказал Хэншел.
– Не возвращается, и все. Однако, если вы так относитесь к тому, что я делаю, а как бы то ни было, в мире сейчас нет ничего важнее, - тем больше у вас оснований отдать свою кипучую энергию в распоряжение нашей делегации.

Ник посмотрел ему в глаза.

– Послушайте, Леонард, чего вы, собственно, хотите? Взять меня в помощники или обратить в свою веру? Неужели для вас будет победой, если я брошу научную работу? Вы меня так уговариваете, что мне кажется, вам просто не терпится услышать, как я скажу: "Я тоже сдаюсь".

Хэншел мучительно покраснел, но улыбнулся.

– Это уже зло сказано, - заметил он ровным голосом.

– Что бы я ни говорил, к каким бы доводам ни прибегал, - сказал Ник, вы неизменно соглашаетесь и добавляете, что это еще одна причина, чтобы я поехал с вами, - даже если все эти причины противоречат одна другой.

– Совершенно справедливо, - признал Хэншел.

– И получается полная бессмыслица - разве что слова, которыми вы пользуетесь, для вас ничего не значат...

– Ничего, - согласился Хэншел, - абсолютно ничего.

– ...и вы хотите только заставить меня отказаться от научной работы.

Глаза Хэншела блеснули, и он покраснел еще больше, но все-таки улыбнулся и обезоруживающе развел руками.

– Я назову вам еще одну причину: хотя бы используйте меня для того, чтобы на несколько месяцев уехать отсюда, ведь здесь вам приходится не слишком сладко, я у вас возникают всяческие осложнения. Я, знаете ли, не слепой, я вижу, что происходит.

Ник покачал головой.

– Я скажу вам правду, Леонард, - признался он наконец.
– Я боюсь ехать.

Хэншел сочувственно вздохнул.

– Потому что это может вам понравиться?
– спросил он вкрадчиво. К нему вернулась его невозмутимость, на губах снова появилась добродушная улыбка.
– Потому что окажется, что именно это вам и нужно? Вот теперь мы добираемся до правды! Я знал это с самого начала! Но бояться не надо если это то, что вам нужно, зачем сопротивляться? Поразмыслите еще, Ник, и помните: только дураки живут, не имея запасного выхода.

3

Весна становилась все прекраснее, но он был так занят, что замечал ее урывками, словно мчался по длинным темным туннелям, лишь изредка оказываясь на свету. Он оглушал себя деятельностью: трижды в неделю семинар в университете по физике высоких энергий, в понедельник днем коллоквиум для младших сотрудников, в пятницу утром совещания с руководителями групп для анализа результатов за неделю - и все это помимо его основной работы, которой он упрямо продолжал заниматься, хотя и не мог на ней внутренне сосредоточиться. На самом же деле он ждал - словно раз и навсегда затаив дыхание.

И все это время любовь стучалась в двери его жизни, моля, чтобы ее впустили. Но он не мог искренне сказать, что отвечает на эту любовь, и потому не произносил слова "люблю", хотя Мэрион его мучительно ждала. Она мужественно пыталась обходиться теми заменителями, которые он предлагал ей - нежностью и привязанностью, - но не могла скрыть, до чего ей тяжело.

– Этого мало, - сказала она как-то ночью у него дома.
– Я больше не хочу себя обманывать. Ты ко мне равнодушен, вот и все.

– Без тебя я сошел бы с ума, - сказал он, беря ее за руку.
– Ты нужна мне.

– Я нужна тебе, но ты меня не любишь, а я тебя люблю.
– Ее голос звучал сердито, но на самом деле это была всего лишь боль и беспомощность.
– Так оно и идет. Я только и думаю о том, как нам встретиться. Я готова на что угодно, лишь бы выкроить час или даже полчаса, а для тебя, если я могу прийти - прекрасно, а если нет - тоже ничего. Я тебя не упрекаю, - сказала она с отчаянием.
– Ты можешь чувствовать только то, что чувствуешь, но я устала, устала, устала биться головой об стену и притворяться, что в этом счастье. Мне этого просто мало.

В полумраке ее лицо белело, как будто озаренное лунным светом, который смягчил, почти стер все его черты, и только в глазах таилась глубокая жалость. Он обнял ее, стараясь утешить, но она оттолкнула его - теперь, когда ее страдание вырвалось наружу, ей все казалось невыносимым.

– Не надо меня гладить, точно я ребенок!
– крикнула она.
– Мне нужно гораздо больше, чем такая ласка.

– Мэрион...
– начал он, но она снова его перебила.

– Каким тоном ты говоришь, - сказала она, прижимая руки к щекам.
– Так спокойно, так невозмутимо!

– Ты просто не понимаешь, - сказал он мягко, - это совсем другое. Ты не знаешь, что это такое.

– Нет, знаю. Я знаю, что ты где-то далеко-далеко. Мне ли не знать, как ты поглощен своей работой?!

– Поглощен?
– спросил он и улыбнулся.
– Поглощен? Работой?.. Я мучаюсь именно потому, что работа меня не поглощает. Да, я работаю. Но я просто занимаюсь ею - и только, а этого недостаточно.

Она поглядела на него, не понимая, но он нежно взял ее за руки.

– Ну как я могу объяснить тебе, - тихо продолжал он, искренне желая облечь все это в понятные для нее слова, потому что был ей стольким обязан. Пусть она будет единственным человеком, с которым он может говорить откровенно.
– Ну, как будто ты идешь, и вдруг в тебе что-то сломалось. Никакой боли, только ужас сжимает сердце, и ты чувствуешь, что в тебе умерло самое главное. Но ты идешь дальше и мало-помалу убеждаешь себя, что все пустяки. А на следующий день обнаруживаешь, что не можешь сделать каких-то самых простых, обыкновенных вещей, потом оказывается, что тебе не по силам еще что-то. И вот через некоторое время приходится признать, что твоя первая реакция была правильна: сломалась основа. Это и случилось со мной. Я могу работать, но ужас в сердце говорит мне, что пройдет немного времени - и я сумею сохранять только внешнее подобие жизни, а потом не буду способен даже на это.

Она глядела на него широко открытыми глазами, ожидая, что он скажет дальше.

– Это пройдет, - шепнула она, когда поняла, что он кончил. То же когда-то сказала Руфь, и ему стало ясно, что и Мэрион не понимает, о чем он говорит.
– Через несколько дней или через несколько недель...

– Нет, - он решительно покачал головой, - так не будет. Я знаю. Сам собой этот процесс не остановится. Он будет продолжаться до тех пор, пока я либо не отыщу средство, чтобы его остановить, либо не увижу, что ничего сделать нельзя.

– Я люблю тебя, - сказала она.

Он вскочил и отошел в другой конец комнаты.

– Я буду любить тебя всю свою жизнь, - сказала она ему вслед.
– Я поняла это с самого начала. Когда мы встретились в первый раз, я пробыла с тобой не больше пятнадцати минут и в присутствии еще пяти человек, и все-таки я тут же отказалась от своего места и перешла работать в институт только для того, чтобы быть около тебя. Но даже сейчас между нами все та же стена, и ты не пускаешь меня к себе.