Чтение онлайн

Они поболтали о своей работе, о том, что они делали в прошедшие недели, как о вещах, довольно занятных, но не имеющих никакого значения. Анни, казалось, ничего от него не ждала, ни в чем его не винила, он украдкой посматривал на нее, смущенный и озадаченный какой-то неуловимой переменой, чувствовавшейся под ее внешним спокойствием. Наконец прохладная сдержанность, с какою они беседовали, превратилась в сплошное притворство. Нику становилось тягостно выдерживать этот тон, и он взбунтовался. Бурные чувства искали выхода, и наконец он резко спросил:

– Анни, почему все-таки ты уехала?

Анни быстро взглянула на него, она все время чувствовала его настроение и не удивилась этой вспышке.

– Ты ведь знаешь, почему я уехала, - сказала она, совсем как прежняя Анни.

– Знаю только то, что ты мне говорила, - отпарировал он.
– Ты старалась растолковать мне, что тебя тревожит и чего ты беспокоишься, но потом не написала ни слова и ни разу не позвонила. Ты исчезла, как дым.

– Я же тебе объясняла!
– беспомощно воскликнула Анни.
– Я не знала, что сказать.

– Написала бы хоть об этом!
– бросил он.
– О чем угодно. О погоде. Лишь бы я знал, что ты жива.

– Но я не могла так, - твердо возразила она.
– О том, что со мной творится, я не могла писать мимоходом. Я была не в состоянии описывать спальню Наполеона в Шенбрунне, когда меня переполняло совсем другое. Мне казалось, что это будет жестокой ложью.

– А совсем не писать - это не жестоко? Разве ты не получала моих писем? Разве Леонард не говорил тебе, что я звонил?

– Ник, пойми, я была в таком ужасе! Я не могла вынести мысли, что потеряю тебя, я и убежала, чтобы порвать все, пока до этого не дошло.

– Почему же ты _этого_ не написала, чтобы я хоть знал, в чем дело?

– Бог свидетель, я пыталась! Я пыталась двадцать раз, но то, что я говорила в одной фразе, я сама же опровергала в другой. И если доводила письмо до конца, то не могла заставить себя послать его. Наконец я поняла, что это еще хуже, еще больнее для нас обоих, чем все, чего я так старалась избежать. И как только я это поняла, то на первом же самолете прилетела сюда. Я не успела даже написать. Разве тебе этого мало?

Несколько недель назад этого было бы вполне достаточно, но сейчас все было иначе, а притворяться он не мог. Слишком много накопилось такого, что случилось помимо его воли, но угнетало его все это время, а в общем если отбросить все слова и рассматривать только поступки, то оказывается, что дело-то довольно простое.

– Ты уехала с Хэншелом. Хочешь, чтобы я объяснил это еще проще?

Недоверчиво и возмущенно она вскинула голову.

– О, Ник, что ты! Я поехала в Вену работать. Что бы со мной не делалось, я работала. Ты мне не веришь?

– Не знаю. Должно быть верю. Но нельзя же входить в мою жизнь и выходить, когда вздумается, Анни. Я не хочу этого. Я не могу так!

– Ник, я тогда совсем запуталась! Теперь я вижу, как глупо было бежать от тебя из одной только боязни, что все может обернутся хуже. Мне даже трудно понять, что на меня тогда нашло. Я и сейчас боюсь того, что может случится с нами, но, не так, как тогда. Сейчас это мне кажется просто одной из многих вероятностей. В худшем случае я буду очень страдать. Но смогу пережить это. Теперь я знаю.

Ник молчал, изнемогая от внутренней борьбы.

– Ну скажи что-нибудь!
– взмолилась она.

– Должно быть, сейчас со мной то же самое, что с тобой было в Вене, медленно сказал он.
– Я не знаю, что сказать, поэтому не говорю ничего.

– Ты все еще сердишься на меня?

– Не знаю.
– Он накрыл ладонью ее руки, которые она, сцепив, положила на стол, и невольно сжал их - такими они оказались знакомыми и милыми. Думаю, что вообще не могу на тебя по-настоящему сердиться, Анни.

– Но ты такой чужой, такой далекий, Ник! Ты все-таки сердишься.

– Конечно, сержусь. Ветер и то не стихает сразу. Я вспоминаю, как я мчался во Внуково в ту ночь, когда ты улетела. Я опоздал на несколько минут.

– Ведь я тебя видела. И это решило все.

– Ты видела меня?
– Он быстро взглянул ей в лицо. То была одна из самых одиноких ночей в его жизни; стоило только вспомнить эту ночь, как на него снова наваливалась гнетущая тоска.
– Ты в самом деле меня видела?

– Я сидела с другой стороны и, когда самолет развернулся и пошел на взлетную дорожку, увидела тебя в темноте на фоне освещенного вокзала. Я увидела очень высокого человека, который разговаривал с диспетчером, и поняла, что это ты. Именно ты, и никто другой. И тут мне стало ясно, что я делаю ошибку. Если бы я могла остановить самолет, я бы остановила. Но это было невозможно. То была одна из самых ужасных ночей в моей жизни.

Ник покачал головой. Он и сам недоумевал, почему он не в силах простить и не хочет крепко прижать ее к себе. Быть может, щедрый порыв Вали так потряс его, что осторожность и недоверие Анни вызывали в нем невольное раздражение. Он взглянул на Анни через стол, и в нем шевельнулось такое теплое чувство, что он не мог выразить его в словах, но злость сковывала это чувство и не давала вырваться наружу. Анни принесла ему дар, о котором он когда-то так страстно мечтал. Но у него не было сил принять его. Она, несомненно, стала другой, но с беспомощным сожалением и грустью он понял, что это случилось либо слишком поздно, либо слишком рано.

– Что толку говорить об этом?
– устало произнес он.
– Я уже не знаю, кто был прав, ты или я. Сейчас для меня важно одно - узнать, смогу ли я улететь на Кавказ и закончить работу, ради которой я приехал. И сейчас только это меня и волнует. А все остальное стало слишком сложным - надо просто немного подождать. У меня такое ощущение, что я уже близок к тому, из-за чего я приехал, и теперь я во всяком случае не намерен соглашаться на меньшее. Ни в чем.

Она опустела глаза, разглядывая свои руки, и, несмотря на злость, он вдруг с тоскливой жадностью подумал, что она прелестная женщина, удивительная женщина.

– Что ж, ладно. Я постараюсь задержаться в Москве до твоего возвращения, - медленно сказала она и стала обводить донышком бокала узоры на скатерти.
– Но потом, что бы мы ни решили, я уеду.

– Опять в Вену?
– резко спросил он, сразу насторожившись.

– Нет, - ответила она спокойно.
– Я теперь готова вернуться на родину. Многое в моей жизни уладилось само собой.

Он возвратился в гостиницу в половине второго ночи и, поднимаясь в лифте, переполненном, несмотря на поздний час, думал о Гончарове. Если после всего, что он сегодня говорил в Дубне в защиту Гончарова, после всего, что он сказал Анни, он узнает, что ему отказано в поездке, то будет чувствовать себя последним идиотом. Никогда он этого не простит.