Чтение онлайн

Петька галантно раскланялся, ожидая аплодисментов. Но их не было. Наступила тяжелая пауза. «Если кого и раздавит эта глыба, так прежде всего самого Петьку», — подумал я. Вдруг раздался восторженный крик Аверчука-младшего.

— Гали, Гали, Гали! — звонко захлопал он в ладошки. — Гали!

Зрители будто только и ждали этого сигнала. Даже подполковник Грибунин аплодировал. Неподвижно сидели лишь начальник заставы, старшина, я и сам Гали.

Теперь Стручков делал свои наброски смелее, размашистее. Вот он стройному атлету вместо головы насадил футбольный мяч. И пожалуй, азартнее всех хлопал тот, кому посвящался этот рисунок, — Березовский. Мне показалось, что на бумагу заранее наносились мелкие штрихи. Впрочем, это тоже надо уметь. У земляка, несомненно, прорезался талант.

Последний лист был вдвое длиннее остальных. На нем выросла нескладная фигура солдата со сплюснутой головой, коротким туловищем, длинными ногами, в сапогах с широкими, как колокол, голенищами. Петька еще не закончил, а многие уже узнали в набросках самого художника. Смех, аплодисменты не дали Стручкову дорисовать свой автопортрет. Петька царственно склонил голову.

— Благодарю вас. Мне очень приятно. — И в один прием сорвал с себя шляпу и блузу. — Следующий номер музыкальный. Выступает известный баянист-виртуоз... Да, да, его вся застава знает, весь отряд знает, весь округ знает... — Стручков отвернул полог одеяла. — Слушай, баянист, как твоя фамилия? Спасибо. Выступает рядовой Сидоров. Исполняется концерт ля-минор для баяна без оркестра в трех частях. Первая часть — аллегро, вторая — аллегретто, третья — винегретто. Одним словом, попурри из русских народных песен. Прошу, маэстро!

Костя вышел на сцену строгим, сосредоточенным, точно собирался делать доклад. Неторопливо, деловито устроился на табуретке, поправил заплечные ремни, положил голову на баян и сразу забыл о присутствующих. Он избрал не привычное протяжное начало, а будто дал пулеметную очередь сразу из всех пятидесяти двух клавишей. Пальцы правой руки то и дело летали снизу вверх и сверху вниз. Заискрилась, засверкала разноцветным бисером знакомая песенка «Светит месяц». Слушатели невольно в такт музыке стали притопывать ногами. Казалось, что они вот-вот пустятся в пляс. Но тут баян замер, а затем чуть слышно стал оплакивать одинокую березоньку, что во поле стояла. И я вдруг загрустил, начал вспоминать, когда в последний раз видел эту кудрявую березоньку, слушал шелест ее пугливых листьев, пил ароматный весенний сок, свертывавшийся крупными каплями на снежной коре...

Косте аплодировали дружно и долго, кричали «бис», но он появился уже в сопровождении Ратниека. Янис улыбался, но не так, как всегда, а робко, словно извиняясь за то, что взялся не за свое дело. Исполнял он национальные песни на родном языке, а на «бис» — лирическую песенку о далекой заставе. Пограничники хорошо знают эту песню, но незнакомый язык придал ей какое-то особое очарование. Нет, Янис, быть тебе до конца службы организатором самодеятельности на заставе.

Но вот уже снова появился конферансье. Он крутил в руках куриное яйцо и вызывал желающих убедиться, что оно настоящее. Кто-то, видимо, в насмешку крикнул:

— Гали желает убедиться.

Стручков чуть не силой втащил Архипа на сцену.

— Итак, у меня в руках обыкновенное куриное яйцо. Рядовой Гали, подтвердите! — Тот что-то буркнул неразборчиво. — Кладу его в правый карман брюк. Все видели? А теперь бей, — попросил он Гали. Тот переминался с ноги на ногу, не решаясь на такой рискованный эксперимент.

— Бей, бей! — подбадривали его зрители.

И Гали вдруг с такой силой ударил по Петькиному карману, точно ему надо было раздробить чугунное ядро. Все ахнули. А Стручков спокойно вывернул пустой карман.

— Простите, что же получается? — будто обиделся Петька. — А ну, секундант, покажи свои хранилища. — И Стручков вытянул из кармана Архипа пропажу.

Витя Аверчук визжал от удовольствия. Теперь Петька будет его кумиром. И не только его.

На сцену вышел Ванюха Лягутин. Он три дня был в горах, и я еще не успел поговорить с ним. Сейчас он смотрел на меня и даже, кажется, подмигнул.

— В одном из январских номеров окружной газеты напечатано несколько произведений начинающих поэтов. Мне особенно понравилось стихотворение, посвященное Горькому. Я прочту его.

Я испугался: стихотворение было мое. Алеша Железняк исполнил угрозу, послал в редакцию. Как же я пропустил? Ах да, госпиталь. Но слава богу, на меня никто не смотрит. Да и кому придет в голову — от Ивановых черно на Руси. Интересно, сам-то Ванюха знает? Ему хлопают. Неужели понравилось стихотворение? Нет, поощряют чтеца. Он и в школе выступал под аплодисменты.

— «Лагерная ночь!» — попросил Ратниек.

«Знают!» — понял я.

Ванюха улыбается:

— Давайте попросим прочесть самого автора — Николая Иванова.

Зрители подхватили: «Автора! Автора!» Начальник политотдела положил мне руку на плечо.

— Придется уважить, Николай Иванов. Ее величество Общественность требует!

Читал я плохо, сбивался, голос был чужой, хриплый. Даже при первом подъеме в горы я не чувствовал себя таким усталым.

Конец вечера прошел как в тумане. Сержант Березовский — так я и не привыкну звать его рядовым — читал басни Михалкова. Стручков поблагодарил за внимание и объявил об окончании концерта.

Подполковник Грибунин не то хвалил, не то выговаривал начальнику заставы:

— Скромничаете, Кузьма Павлович. Смотрите: фокусники, художники, музыканты, чтецы, поэты. Представляю, как вы развернетесь на предстоящем смотре.

Ратниек, Стручков и Потехин прибирали сцену. Я вызвался помочь им.

— Молодчина, Петро, молодчина! — радовался Янис.

— Да хватит — широким жестом отмахнулся Петька. — Вторую программу будем готовить?..

Потехин жался ко мне, приговаривал;

— Не вышел, не хватило духу. Так и просидел, как пень, за одеялом. Но в следующий раз непременно выступлю. — И после долгой паузы: — У нас отец хорошо пел... Мама мне рассказывала.

Это не новость, что приезжее начальство выходило с солдатами на границу. Но чтобы каждый день и каждую ночь — такого не бывало. Подполковник будто наверстывал упущенное: он не был на заставе со времени демобилизации старослужащих. И о нашем ЧП узнал в санатории. Сутки пробыл с Потехиным, выходил с Ивановым-вторым, Янисом, Стручковым. Два вечера провел с Гали (того пока допускали лишь к внутреннему наряду).

И только меня не замечал. Не замечали меня, впрочем, и старшина, и начальник заставы. Поддежуривает, мол, возится на конюшне с Машкой, делает гимнастику вместе с Витей Аверчуком, наводит порядок в передвижной библиотечке, подновляет некоторые диаграммы в ленинской комнате — и то хлеб.

Для кого — хлеб, а для кого — хлебные крошки. Невозможно так существовать дальше. Чувствую, дело тут не столько в охранной медицинской грамоте, сколько в недоверии. Если человек поддежуривает, он может и дежурить, и нести службу на наблюдательной вышке. Но чья-то властная рука старается держать меня в тени, этаким околопограничником. Неужели и подполковник сделает свои выводы без беседы со мной?

Мне часто вспоминается поговорка мамы: «Беда не ходит одна». Очень метко. Так славно началась встреча с Любой после госпиталя и так нелепо оборвалась. Не выдержал, позвонил в штаб старшине Мраморному. Люба уехала вместе с матерью. Теперь я не знаю даже ее адреса...