Чтение онлайн

— Я старалась как-то компенсировать ей все это, — тихо сказала Сузанна. — Но мне уже не удалось вернуть ее.

— Потому что она тогда уже все понимала и все помнит. Где-то в ее «кодах» это зашифровалось и осталось навсегда. О, звонок, это к вам?

— Поди открой, наверняка Эрика. Никогда ключи не берет.

«Подсознательная манифестация, — подумал Павел. — Не пользуюсь ключами, потому что дом этот — не мой».

Он сидел в садике, в шезлонге, и почесывал подбородок, что, по определению Альки, было признаком наличия «конфликтной ситуации». Единственно разумным казалось ему разлучить этих двух женщин, увезти Эрику — хотя бы на время — из дома, который губил ее. Сузанна упоминала, что Эрику направляли в санаторий для нервнобольных, но она категорически отказалась туда ехать, а она, Сузанна, не захотела перечить ей. Это была ошибка, еще одна ошибка, хотя и Сузанну можно понять. Господи боже мой, что же делать-то? Мыслимо ли свалить Мане на голову этакую жилицу? Маня — ходячая добродетель, это верно, но и добродетель имеет границы. Маня не вынесет бедлама, который способна учинить Эрика в их маленькой квартирке. Но как же все-таки быть? Ведь с другой стороны, если спасение еще возможно, то медлить непозволительно. Каждый день работает против нее. Она невыносимая, неврастеничка, но пока что не психически больная. Пока что — этим ведь кончается. Ну, предположим, удастся уговорить Маню — крайняя, мол, необходимость, Эрике угрожает болезнь. Захочет ли, согласится ли эта соплячка ехать с ним? Ведь злить Сузанну стало для нее целью жизни.

Он снова ущипнул себя за подбородок и вдруг разозлился на Маню. Сама виновата. Ее идея. Уперлась: зайди да зайди к Сузанне. Черт принес его сюда! Если бы он хотя бы просто жалел Эрику, как жалеешь, например, побитого щенка — сердце сжимается. Так нет: у него все умозрительно, профессионально, сухо. Впрочем, кто его знает, может, и не совсем так. В Эрике и в самом деле нет ни капли щенячьего обаяния, беспомощности, слабости. Совершенно очевидно, что внешний вид ее и поведение — не более чем самозащита (даже торчащие ресницы), однако привлекательности ей это не прибавляет. Из кожи вон человек лезет, чтобы всех оттолкнуть от себя.

Нет, сидя тут, он ничего не придумает, пустая трата времени. Медленно, тяжелым шагом он побрел наверх. Может, вчерашний разговор подействовал? Может, сегодня она не будет такой резкой, сухой, насмешливой?

Он постучал и вошел.

Эрика сидела, уткнувшись носом в зеркало, и ковыряла что-то на лице; даже головы не повернула, хотя, конечно же, слышала, как он вошел. Минуту он постоял, несколько ошарашенный, потом кашлянул:

— Я мешаю? Что ты делаешь?

— Ты же видишь. Пакость какая-то вскочила под носом, выдавливаю. Прыщик, что ли…

— Позови, когда кончишь.

— Это будет не очень скоро, я себя знаю. Если уж начну давить…

Павел повернулся и вышел. Нет, ничего подобного он в жизни не видывал. Не прервать такое занятие, когда кто-то чужой входит в комнату? Да какая девушка способна сказать молодому человеку, даже головы не повернув: «Прыщик под носом выдавливаю»? Любая другая притворилась бы, что стирает помаду или что-то ей в глаз попало, любая другая отложила бы зеркальце, повернула голову. Дурак, а он-то уверен был, что теперь все пойдет на лад. Ночью, в полудреме, он все говорил, говорил с Эрикой, они были уже почти друзьями. В этом вымышленном разговоре она, всхлипывая, рассказывала ему о своей обиде, как она одинока, как нуждается в тепле и ласке… «Прыщик выдавливаю»… Идиот. Ну и темочку себе взял — и сам не справишься, и ей не поможешь. Алька права: «…совать повсюду нос и иметь программу жизни — спасение человечества есть признак инфантильности». Разозлившись, он, как всегда, вдруг почувствовал голод. Домик, нечего сказать! Гость сам в кухне промышляет, а молодая хозяйка средь бела дня в постели вылеживается.

По пути он столкнулся с няней; волоча ногу, она тоже направлялась в кухню.

— Вам ведь лежать велено?

— Пора лекарство принять. — Она многозначительно ему подмигнула: — Выпьем, а?

— Сомневаюсь, что это показано при желваках. — Так, выходит, Эрика сказала правду. Не выдумала.

— Да ну, желваки… Вот пожили бы с мое меж ними, сами бы небось поняли, что без горькой пропадешь тут.

— Ведь пани Сузанна очень добра к вам.

— А я и не говорю. И человек она порядочный. Но со всем этим, если часом не хлебнешь… Ну, наше здоровье!

— А Эрика?

— Тоже вроде не плохая, да не в себе она… И чего удивляться, от такой-то жизни… Как пришла я к ним, еще того хуже было. Теперь она только Сузе мешает, а тогда им обоим нервы портила. Что правда, то правда: характер тяжелый. А откуда ей другой-то быть?

Павел искоса поглядывал на няню.

— Расскажите еще чего-нибудь.

— Что уж тут говорить. И сами небось видите, что с ребенком творится. И хворая-то она, и одинокая, ни с кем не дружит, никого не любит. Как возьмется чесать свои волосы, так чешет, чешет. Или ресницы примется мазать. Часами целыми. Несчастный ребенок, кому она нужна? Сузе надоело все, она уж и так и сяк пробовала, старалась, к доктору ее тащила. И кого винить, не знаешь. Кара божья, и все тут.

— Она и в самом деле хотела девочку из дома отослать?

— Ага, хотела. В санаторий. Думала, авось Эрике там лучше будет. А по мне, ребенок там вконец загнулся бы, в таком-то санатории одни ведь психи…

— Но она же любит Эрику?

— Так-то оно так… Да разве ж Эрика дает себя любить? Всем досадить умеет. А уж на выдумки горазда! Словно в школе ее этому учили. Как дверьми-то хлопает! Или вот: Сузя после ночного дежурства измотанная приходит, ей бы лечь поскорей, а Эрика тут как тут, радио на полную громкость. Раз как-то из соседнего подъезда прибежали. Боже милостивый, как тут жить меж ними! Но у Сузи хоть знакомые есть, друзья, подруги, ее все вокруг любят, а уж эта такая горемыка, такая одинокая! С вами она еще ничего. Кабы вы, Павлик, еще дня на два бы остались, благое бы дело сделали.

В этот момент сверху послышался голос Эрики:

— Павел! Павел! Я кончила!

— Идите к ней. И творожничка вот отнесите. Очень она творожник любит.

Павел взял творожник и пошел наверх.

Эрика — с носом красным, как помидор, — возлежала на кушетке.

— Не злись, надо было кончить. Не могу успокоиться, пока не выдавлю.

— Ты в уме, Эрика? Ведь еще большая пакость может получиться.

— Никак, ты и тело лечить умеешь? Не только душу? — И улыбнулась: — А как там, кстати, с моей душой? Панацея имеется?

— Я уж говорил тебе. Беседы со мной. Вместо игры в индейцев с тринадцатилетними мальчишками — кораблики в ночи. Тебе на пользу пойдет.

— А тебе?

— Не исключено, что и мне на пользу. Может, и я…

Она взяла лист бумаги и, как вчера, принялась рисовать параллельные волнистые линии.

— Спасибо тебе, боже, за все, что сделать можешь, за то, что создал море и меня на горе… Один кораблик вот тут, внизу.

— Прекрасно. Нарисуй второй, да поблизости, и, глядишь, на душе у нас с тобой полегчает.

Карандаш старательно вырисовывает клубы дыма над первым корабликом.

— А какие у тебя, собственно, претензии к собственной душе, моя-то ведь — дело другого рода. Пороки врожденные и благоприобретенные. Ты, во всяком случае, так считаешь.

— Я сказал тебе: единственное спасение — поверить в дружбу. Говорить о себе. Только правду.

— Правда — вещь относительная. Для тебя правда, что у нее доброе сердечко и она любит зверюшек, а для меня — что она бессердечная и просто заколачивает деньгу. Правда подобна действительности: стол, стул — может, они есть, а может, так лишь кажется.

— Ну, ты даешь! Не слишком ли умна?

— Есть преимущества в том, что человек не ходит в школу. Он учится думать.

— В школе думать не запрещают.

— Но на это нет времени. Нет времени читать.

— Будто ты читаешь? Что-то я не заметил.

— Временами. Сейчас и вправду не читаю.

— Расскажи мне, Эрика, самые ранние свои воспоминания.

— Занавес поднимается, гонг, вступление в «Ночь кораблей».

— Расскажи, прошу тебя.