Чтение онлайн

Вместо ответа Эдогава лишь недовольно буркнул и опустился на стуле еще ниже – почти что лег! – и начал отстранено наблюдать за танцем, который он уже не один десяток раз видел на родине. Джонатан тоже было отвернулся смотреть на не виданный ранее танец, его изящное исполнение, но тут его окликнул Фрэнсис. Граф попросил перевести ему их диалог и сказать, почему же его имя проскальзывало в речи Юкичи – да еще и в такой грозной интонации! Получив ответ, милорд глухо рассмеялся и похлопал Миллера по полечу, словно они были давними друзьями, после чего сам продолжил наблюдать за эффектным зрелищем. Но тут Макс почувствовал пристальный взгляд в их сторону. Он повернул голову вправо и увидел, что Люси и Джереми наблюдают за ними с балкона спальни Фрэнсиса, явно обсуждая поведение молодого графа перед человеком, который смог его заинтересовать. Церемониймейстер покачал головой из стороны в сторону, как бы упрекая его в некоей робости, скромности и немногословности.

Макс смотрел на него в ответ, всем видом спрашивая «что мне делать, мистер Томпсон, я не горазд на такое». Он тяжело вздохнул и понурил голову, скрестив руки на груди; но тут представление японских послов кончилось; все начали аплодировать неподражаемой красоте плавных и четких движений японки, а также незабываемой игре волшебной флейты в руках искусного мастера Доппо. Зааплодировали все, кроме брюнета из Японии, который недовольно зевнул и, закопошившись в сумке, достал оттуда маленький белый кусочек чего-то необычного. Джонатан незаметно покосился на гостя и понял, что это какая-то сладость, ведь детектив, никого не стесняясь, засунул это в рот с довольным причмокиванием. В это самое время два других посла тоже вернулись за свои места: Куникида сел, как подобает джентльмену, выпрямив спину и положив ладони на колени; Ёсано же позволила себе немного откинуться на спинку стула, расслабленно скрестив руки на груди. Трое людей из одной страны, но все они такие разные, в отличие от общества города, в котором родился и вырос Миллер. Его безумно восхищают и интересуют люди, которые сидят позади и справа от него, но насчет чего с ними разговаривать… – это великая тайна, которую пока что ему не суждено раскрыть, ведь он осведомлен о восточной культуре ничуть не больше любого из присутствующих на этом балу.

Снова послышались звуки протяжных стройных скрипок в руках профессионалов. Не успел Макс задать послам хотя бы один скромнейший вопрос, как к ним подошел Джонатан Миллер старший. Судья почтенно поклонился хозяину бала и приглашенным гостям и попросил сына отойти на разговор с ним. Молодой граф низко поклонился всем присутствующим и попросил милорда Фрэнсиса пригласить другого переводчика, ведь понимал, что этот разговор затянется надолго. Граф Шмидт утвердительно кивнул головой и махнул рукой в сторону Джонатана-младшего, разрешая ему ступить на разговор с покровителем. Жена Миллера старшего сейчас была занята юными красавицами, приглашенными на бал. Наверняка, она во всю расхваливала перед возможными невестками своего сына, давая знать, что он молод, амбициозен, богат и безумно красив. Графиня Миллер расхваливала мастерство сына к написанию прекрасных мелодичных стихотворений, не менее захватывающих романов и рассказов, которые точно очаруют любую прекрасную даму и юную мечтательницу. Она глухо хихикала, прикрывая нижнюю половину лица нежно-золотым веером, а по-прежнему роскошные груди содрогались в глубоком – хоть и не казавшемся вульгарным, в силу ее немолодого возраста, – декольте. Отец и сын наблюдали за женщиной, которую они любили: первый с не скрытой улыбкой похвалы, а второй – с грустью и сожалением, мольбой о помиловании.

Что ни бал – то полное смущение юного графа перед молодыми особами. И каждый раз, как в первый, девушки, в надежде заполнить еще одной победой свои самодельные ажурные карне, подходили к мужчине, интересуясь, не «ухватила» ли его уже какая-нибудь нимфа на следующий танец. И, получив жгучую пощечину в виде отказа, они, разозленные и полные жажды отмщения, уходили обратно, в поисках «более достойного их» кандидата. Это уже надоело родителям эмансипированного молодого графа, потому они решили, что немного помочь сыну – совершенно не греховно.

– Макс, – начав в своем обычном повелительном тоне и поклонившись, окликнул сына Джонатан, – где твой новехонький красный сюртук с росписью из золотых нитей от кутюрье, который мы с миссис Миллер подарили тебе по случаю этого бала? Что с твоей осанкой, сын? Ты опять пренебрег моими наставлениями и правилами этикета, не надев корсет? – он держался ровно, строго, но не смог сдержаться от разочарованного выдоха. – Мистер Миллер, вы же знаете, что неприемлемо ходить в одном и том же сюртуке больше трех раз. Что о вас подумают люди?

Постоянный гнет, ухудшение и без того не особо положительного состояния молодого графа… Макс привык, что из уст отца в его сторону не послышится похвала до тех пор, пока общественные устои и отрешенность людей не возьмет верх над вольнодумством писателя. Но! Джонатан не сдастся, ведь будущее именно за такими людьми, как он! Долой все эти рамки консервативных отцов! Долой глупые устои и плохое отношение к науке! Долой нормы одеяния, за которые тебя могут исключить даже из семейной книги! Джонатан-младший тяжело выдохнул и, взяв одной рукой сумку с рукописями, посмотрел на покровителя.

– Отец, зачем вы обращаетесь ко мне на «Мистер Миллер»? Мы носим одну фамилию и относимся к одному роду, разве не так? – он старался держаться строго и ровно, но дрожь в руках была все равно заметна, чего не сказать о голосе, который трепетно старался контролировать граф. – Сюртук я оставлю на особый случай, ведь этот, – он одернул начало фалды, – еще в достаточно приемлемом состоянии, чтобы показаться в нем в свет. – Миллер выставил ладонь в белой перчатке перед лицом отца, и судья смог различить волнение сына, давая ему закончить свой отпор. – Как я уже неоднократно говорил ранее, дорогой отец, правила и устои меня не интересуют. Они глупы и неразумны, потому носить корсеты, чтобы угождать вам и матушке, я не собираюсь. – он провел правой рукой от отца вправо. – Что касается общества, то мне абсолютно безразлично, что обо мне подумают эти необразованные идиоты, ведь их главная «ценность» – распространение слухов и украшение таких балов.

Теперь молодому графу оставалось ждать вердикта отца. Курок спущен, игра в русскую рулетку началась. Все же, Макса можно назвать фаталистом, ведь сейчас он именно и творит, что отпускает свою жизнь на самотек, веруя, что судьба приведет его по течению к нужному берегу. Становится заметна дрожь не только в ладонях, но и коленях графа. Выбившаяся прядка начинает дико мешаться, хочется ее поправить; перчатки становятся сильно облегающими и плотными, отчего нужно их незамедлительно сорвать, а жабо так сжало шею, что, кажется, писатель сейчас потеряет сознание от удушения. Отец во всей своей строгости посмотрел на свое чадо. Руки за спиной сжались еще крепче, и Джонатану захотелось как в детстве: схватить непослушного ребенка за ухо и оттащить в свою комнату, заставляя того молиться Богу, вымаливая все грехи, какими он провинился перед отцом и матушкой.

– Макс, – ледяным жгучим голосом начал отец, – ты винишь нас с матерью точно во всех библейских грехах! Но послушай, сын мой. Мы, увы, не молодеем, и ты должен понимать, что мы, как и любые родители, озабочены тем, чтобы наш отпрыск стал наследником нашего имения, хозяйства, работников и земель. Чтобы вы нашли свою пассию, с которой готовы были родить себе наследника нашей семейной реликвии и гордой фамилии Миллер. – он устало вздохнул, – Но Вы, Макс, видно, считаете, что сильно взрослы, чтобы принимать такие решения самостоятельно. Я не договорил, Макс. – перебил сына отец, когда тот собирался возразить.

– Но ты глубоко заблуждаешься, родной. – казалось, будто он смягчил тон, но все это были уловки судьи с двадцатилетним стажем. – Любому уважающему себя мужчине нужна девушка – юное прекрасное создание – под стать. Она ведь – и украшение дома, и первоклассный учитель для ребенка, наследника твоего же рода! Уверяю тебя, дорогой Макс, ты просто еще не был отмечен стрелой Амура. Скоро она разит тебя и твое великое сердце – я уверен в этом больше, чем в чем-либо за свою жизнь! – и тогда ты поймешь, как ошибался.

Джонатан-младший поклонился отцу и, ничего не сказав в ответ, снял с себя перчатки, протянув их покровителю. Это же просто богохульство! Миллер-старший сжал белоснежные лайковые перчатки в руках и грозно посмотрел на своего сына, который вновь поклонился отцу. Этот жест был сродни с пощечиной, с объявлением дуэли… да даже с самим плевком прямиком в лицо! Граф терпеть это не намерен, но он понимает, что выяснять семейные отношения на балу – верх некультурности. Потому он поправил черный галстук и лацкан карминово-красного сюртука, на котором виднелась позолочено-белая бутоньерка с запахом ванили. Со словами «Я вас понял, Мистер Миллер» брюнет взял ладонь сына, крепко сжав ее и насильно раскрыв, и положил ему обратно перчатки. Джонатан-старший удалился, а молодой граф, сжав перчатки, как недавно отец, поспешил уединиться на балконе.