Чтение онлайн

При сборе информации об осуществлявшемся тогда «транзите» немецких войск весьма важным было то, что в это время между военными атташе США и Англии установилось весьма тесное сотрудничество по обмену такой информацией. Это позволяло составить весьма четкую картину того, что происходило на севере Финляндии. Более того, выглядело парадоксально, что финское руководство само решилось информировать англичан и американцев относительно приблизительной численности немецких войск, которые следовали по территории Финляндии в порядке «транзита». Премьер-министр Р. Рюти лично сообщил об этом посланнику США в Хельсинки. Такие же сведения получали и английские дипломаты, которых в течение октября-ноября 1940 г. ставили об этом в известность как Р. Рюти, так и маршал К. Г. Маннергейм. [666]

Однако столь удивительная открытость перед западными зарубежными представителями была связана прежде всего с тем, что в Хельсинки очень хорошо понимали: утаить такие значительные переброски войск Германии через финскую территорию просто невозможно. К тому же удобство расположения немецких войск на севере Финляндии не скрывало и командование вермахта. Так, в отчете за ноябрь 1940 г. горного армейского корпуса, дислоцированного в Северной Норвегии, отмечалось: «Финны с большой доброжелательностью относятся ко всем немецким требованиям, особенно к пропуску отпускников через территорию Финляндии». [667] Естественно, что все это не было секретом и для иностранных наблюдателей.

Учитывая столь щепетильное положение, в котором оказалось финляндское руководство, в Хельсинки, естественно, пытались найти какие-то дипломатические ходы, которые бы сохраняли представление о Финляндии как о «нейтральной стране». Смысл этих действий сводился к тому, чтобы все-таки сообщать некоторую информацию, целью которой было представить все так, чтобы на Западе «не подумали об излишне благосклонном отношении к немцам финского руководства» и что для Финляндии продолжает оставаться «важной попытка сохранить нейтралитет». [668] Таким образом, предполагалось продолжать «дружественную политику» в отношении стран западной демократии. Но одновременно, что было еще более важным, проявлялось стремление показать, что концентрация немецких войск на севере «не направлена против интересов Англии» и вместе с тем намекнуть на «наличие там угрозы, исходящей от Советского Союза». [669] Иными словами, этим как бы давалось понять, что «транзит» связан уже с возможной подготовкой Германии к войне против СССР и боевые действия будут также разворачиваться на северном направлении. Показательно, что советская разведка, как уже отмечалось, также получила соответствующую информацию из западных источников.

Добываемые советской разведкой данные о «транзите» ложились на стол Сталина, докладывались Молотову, наркомам Тимошенко и Кузнецову, командующим соответствующих военных округов и флотов. Подобная информация не могла не тревожить. В Москве склонялись к тому, чтобы поставить перед Гитлером вопрос прямо: как следует рассматривать размещение германских войск в Финляндии?

Это было решено сделать во время планируемой поездки в Берлин представительной советской правительственной делегации, состоящей из 65 человек, во главе с В. М. Молотовым. 9 ноября 1940 г. цели этого визита в германскую столицу были уже четко определены. Одной из ключевых задач намечавшихся переговоров было «устранить всякие трудности и неясности», которые подразумевали «вывод герм[анских] войск, прекращение всяких политич[еских] демонстраций в Ф[инляндии] и в Г[ермании], направленных во вред интересам СССР». [670]

В свою очередь, в канун прибытия советской делегации в Германию финская дипломатия сочла необходимым выяснить в ведомстве Риббентропа, в какой мере беседы с Молотовым будут касаться Финляндии. [671] В МИД Германии была передана официальная памятная записка, в которой выражалась надежда, что в ходе советско-немецких переговоров Финляндия получит «поддержку» Берлина. [672]

Кроме того, в Хельсинки тогда вновь принялись активно обсуждать возможность заключения широкого союза со Швецией, вплоть до создания даже унии между двумя государствами. По всей видимости, эта идея имела чисто демонстративное, политическое значение. «…В конечном счете, — отмечал финский профессор М. Ёкипии, — линия Финляндии в переговорах об унии не могла ни к чему привести, поскольку Финляндия, начиная уже с августа, в определенной мере шла в кильватере Германии». [673] Очевидным являлось то, что подобная инициатива была необходима исключительно с точки зрения «большой политики» финляндского государства.

Дело в том, что, выдвигая осенью 1940 г. предложение о развитии финско-шведских отношений и о создании некого союзного объединения, представители Финляндии стремились добиться, по крайней мере, двух целей. Прежде всего в Хельсинки, очевидно, пытались обратить внимание немецкого руководства на возможность развития именно такой перспективы и, во-вторых, отчасти, предостеречь Берлин от возможности появления не связанной с Германией альтернативы внешнеполитического курса Финляндии. В результате предполагалось показать, что приоритетным во внешней политике страны могут быть не только отношения с Берлином.

В ситуации, когда в столице Третьего рейха назревали весьма ответственные немецко-советские переговоры, демонстрация сохранения определенной инициативы у финляндской стороны позволяла, как казалось, добиться того, чтобы в Берлине постарались не оттолкнуть от себя финское руководство. Так, собственно, в это время и говорили в рейхе финские представители, подчеркивая, что «если Германия теперь в связи с мировой войной не может взять на себя обязательство прямо поддержать Финляндию, у нас не останется ничего другого, кроме надежды на помощь Швеции». [674]

К тому же Стокгольм все более дистанцировался от Берлина, поскольку тогда на заседании внешнеполитической комиссии шведского парламента вообще открыто раздавались антигерманские голоса. [675] Заметим, что судьба соседей — Норвегии и Дании также произвела впечатление на шведское руководство. [676] В Швеции не скрывали и то, что она не поддерживает финскую идею реванша. В частности, еще 23 октября руководству Финляндии было передано на этот счет совершенно определенное мнение шведского министерства иностранных дел. В информации, которую получил лично Р. Рюти, указывалось, что в Стокгольме «готовы вести дело к образованию союза между Швецией и Финляндией при условии, что Финляндия не будет стремиться к реваншу, а удовлетворится тем, что ее устроят в целом новые границы». [677]

При этом даже в случае, если бы такое объединение состоялось и если бы в нем заняла определяющую позицию прогерманская ориентация, с военной точки зрения это мало что могло дать непосредственно Германии. Объясняя это, немецкий историк М. Менгер указывал, что созданное объединение «едва ли позволило бы расширить стратегический плацдарм для фашистской агрессии» и с военной точки зрения важного значения не имело. [678]

В данном случае, если политическая линия Финляндии могла пойти по пути развития сотрудничества со Швецией, то Германии, безусловно, следовало бы особо позаботиться о том, чтобы не оттолкнуть Хельсинки от перспективы будущих военных контактов с рейхом.

С другой стороны, негативное отношение к скандинавской ориентации Финляндии уже ясно выражалось в Советском Союзе и было хорошо известно в финской столице. В этом смысле повторное выдвижение идеи шведско-финляндского объединения могло бы и Москве продемонстрировать финскую внешнеполитическую «независимость», а во многом даже отвлечь советское руководство от внимания к финско-германскому сотрудничеству.

Действительно, информация о заключении финляндско-шведского договора тогда опять весьма серьезно встревожила советское руководство. И хотя поступавшие в Москву сведения были крайне противоречивы, тем не менее Наркомат иностранных дел снова, как и прежде, достаточно четко дал почувствовать Финляндии свое отношение к подобным соглашениям. Молотов заявил финляндскому посланнику об имеющихся у него сведениях, что «между Финляндией и Швецией заключено соглашение, направленное против СССР». [679]

Поскольку Паасикиви не располагал какими-либо сведениями, этот разговор с Молотовым был совершенно неожиданным для него и вызвал его обеспокоенность. Он записал впоследствии в своих воспоминаниях: «Такие жесткие слова со стороны главы советского правительства и министра иностранных дел, обращенные ко мне, посланнику Финляндии, являлись крайне значимым высказыванием». [680] Паасикиви срочно направил в МИД Финляндии сообщение, в котором подчеркивал: «Конечно, русские очень подозрительны, но все же чувствуется, что этот вопрос их особо будоражит. Это показывает, насколько надо быть сейчас крайне осторожными в своих выступлениях». [681]