Чтение онлайн

– Я не знаю.

– Мудрец достигает истины через рассуждения. Попробуем?

– Хорошо, господин.

– Допустим, бестелесная душа действительно существует. Сама по себе она не может быть видна или слышна – мы догадываемся о ее существовании лишь по действиям одушевляемого ею тела. Следовательно, пожрать ее отдельно от тела, как кусок мяса или хлеба, невозможно. Согласен?

– Да.

– Бестелесное вообще невозможно пожрать так, чтобы ощутил пожиратель, – продолжал Порфирий. – Это может почувствовать только сама пожираемая душа. То же касается и вечного пламени, куда она может быть ввергнута – и прочих загробных мук. Все это внутренние переживания самой души, а не заметки наблюдателей. Скажи, что здесь необходимо?

– Что?

– Чтобы душа полагала, будто у нее до сих пор есть тело. Лишь тело может ощутить те загробные кары и приключения, какими нас пугают жрецы и мисты. В том числе и пожирание демонами.

– Наверно, ты прав, господин.

– Теперь скажу, Маркус, что думаю я сам. Хоть душа не является телом, она возникает с опорой на него и состоит из наших переживаний. Между душой и телом отношения в точности такие же, как между свечой и пламенем. Пламя не является свечой, но от нее зависит. Оно горит, пока остается фитиль и воск. Иссякло тело – иссякла и душа.

– Звучит разумно, – ответил я. – И возразить на это я не могу. Но в чем тогда разница между душами? Все они должны быть одним и тем же пламенем.

– Ты видел в храмах разноцветные свечные огни?

Я кивнул.

– В воск добавляют разные зелья, – продолжал Порфирий, – и они окрашивают огонек. Вот так же и души различаются между собой в зависимости от деяний тела и ума.

– Понимаю.

– Если душа исчезает после смерти тела, создать ее заново из ничего под силу лишь Богу. Следовательно, демон-пожиратель должен быть Богом, по каким-то причинам решившимся на подобное мрачное чудо. Но Бог создает души из себя. Зачем ему мучить себя самого?

– Прекрасно, господин! – воскликнул я и захлопал в ладоши. – Ты доказал, что никаких загробных мук нет и не может быть.

– Но есть еще одна возможность, – сказал Порфирий тихо. – Допустим, ты уже умер, но некий демон умеет видеть сны по своему выбору. Он также знает про тебя все. Все без исключения, составлявшее прежде твою память. И вот он видит сон, где ему снится, что он – это ты.

– А где в это время я? – спросил я.

– Ты? Ты просто сон демона. Ведь ты на самом деле уже умер, и пламя твоей души погасло… А теперь ты как бы временно воскресаешь в его сне.

– Такой демон действительно есть?

– Философ и мудрец, Маркус, должен приходить к выводам через рассуждения. Подумай, какими способностями должен обладать такой демон?

– Это выше моего разумения, – сказал я честно.

– Он должен уметь самостоятельно раскрашивать огонек духа – так, чтобы тот казался себе живым и обладал всей прежней памятью. То есть имел тот же цвет, что при жизни. Сделать огонь можно лишь из огня. Также и душу можно сделать только из души, верно?

– Верно.

– Демон как бы делает свою душу твоей. Копирует цвет твоего огонька. Сон демона будет неотличим от твоего опыта. Это, по сути, и будет твой опыт – во сне демона…

– В чем же тогда заключается пожирание души?

– Оно заключается в том, Маркус, что тебя заставляют возникнуть заново и снова страдать, хотя срок, отмеренный тебе парками, уже кончился…

Чем лучше я понимал Порфирия, тем меньше мне нравились его слова. Да уж не был ли он демоном сам?

Порфирий уловил мой испуг.

– Сейчас я не очень серьезен, – сказал он. – Но всегда есть возможность, мой друг, что происходящее с нами и есть такой посмертный опыт. И пожирание души будет длиться, пока демоны не насытятся…

– А когда они насытятся?

– Говорят, что демон есть голодная пасть, лишенная желудка. Насытиться он не может, сколько ни глотай. Поэтому наши желания неутолимы… Но есть даже более мрачная возможность, чем такое вот посмертие.

– Какая?

– Вполне может быть, что наша жизнь изначально, от самого истока, и есть кормление демонов. Так предполагали некоторые греки. Тот же Гегесий…

– Тогда наши муки неискоренимы?

– Не наши, Маркус. Просто муки. Они неискоренимы, да. Но вот с кем они происходят и по какой причине, сказать невозможно. Поэтому Гегесий рекомендовал некоторым духовным искателям уход из мира через отказ от пищи. Повторять его следовало до тех пор, пока не закончатся попытки демонов приковать нас к веслу бытия… Пусть демонам кажется, что мы выбираем смерть как сумасшедшие воины – рано или поздно они отступят, ибо каждый раз им придется умирать вместе с нами… Многие мисты и стоики думали так.

По моей коже прошли мурашки.

– Ты напугал меня, господин. Ты говоришь страшное. Мне самому подобное не пришло бы в голову никогда.

– Вот именно, Маркус. Ты герой. Ты выходил на бой с другими героями – и твоя решимость не была поколеблена ни разу. Ты не боялся гибели, ибо она представлялась тебе лишь кратким мгновением боли. Ты не размышлял о том, чем окажется загробная жизнь, если она есть… Легкомыслие – главный секрет великих воинов. Оно и делает их великими, Ахилл мне свидетель.

Порфирий замолчал, и скоро до меня донесся его легкий храп.

«Он верит мне, – подумал я. – Не боится, что я перережу ему горло во сне. Или зарублю днем. Немного странно, учитывая, что он не знал меня прежде… Или… Или в этом все и дело?»

Меня вдруг накрыло догадкой.

«Ну да же. Он верит мне именно по той причине, что я не из числа его слуг. От какой болезни умирают цезари чаще всего? От заговора. А заговорщики подкупают слугу, охранника, массажиста… Убивает один из тех, кто находится рядом с цезарем и не вызывает подозрений. Поэтому, как ни поразительно, случайный спутник надежнее…»

Счастливый храп Порфирия показался мне убедительнейшим из доказательств, что моя догадка верна.

«Возможно, против него есть другой заговор, но ему не известно, кто в нем состоит. Удар может нанести любой из тех, кто рядом. Поэтому он решил срочно скрыться и доверил жизнь мне. Повода ненавидеть его у меня нет. Наоборот, он дал мне свободу и обещал достаток… Не так уж и глупо. Даже очень умно… А в Риме тем временем разберутся с заговорщиками».

Где-то в середине этой долгой и все объясняющей мысли я задремал. А проснулся от прикосновения холодной стали к горлу.