Чтение онлайн

Дочитав, рыба еще раз смахнула слезу и замерла, наклонив голову вбок. Это придало ей элегическую задумчивость – но стал виден уд, растущий из спины и уходящий за обрез экрана.

– Я не понимала тогда главного, – сказала Рыба. – Посвятив мне это замечательное эссе, Герман Азизович имел в виду, что мое представление о себе – тоже рыба. Он хотел сказать, что мне только предстоит вырезать на скрижалях истории и культуры свое настоящее имя. Сочинить его самой. Но бывает и так, что нашим окончательным именем становится набросок. Черновик. Сначала верится, будто это просто рыба, но проходят годы, и вдруг оказывается, что эта рыба и есть ты окончательная. Прямо как с песней «The Riddle»… Автор ведь так и не написал потом другого текста. Рыба проканала, так он ее до смерти и юзал.

Рыба грустно улыбнулась.

– Вот я и добралась до конца, извините за патриархальный каламбур. Спасибо вам за внимание, девчата.

«Почему у нее этот уд, – подумал я с какой-то когнитивной мукой, – зачем? И откуда я знаю, что это именно уд?»

На сцене опять появилась распорядительница.

– Похлопаем… Теперь организованно и без выходок выходим из зала. Остаются те, кто оплатил кормление.

Фид погас, и я вернулся в кабинет начальника.

– Что скажете? – спросил Ломас.

– Хорошо бы ее вскрыть, – сказал я. – В смысле, вернуть ей память. Кто еще лично знал Варвару Цугундер? Хотя бы по переписке? Таких больше нет.

– Неважно, кто ее знал, – ответил Ломас. – Важно, где Варвара сейчас. Рыбе это не известно совершенно точно.

– Откуда такая уверенность?

– Нейросеть проверила ее коммуникации за все доступное время. Вот последнее письмо Варвары к Рыбе. Оставлено в качестве комментария под одним из литературных постов Рыбы задолго до подтяжки личности. Аккаунт, с которого был сделан комментарий, ассоциируется с Варварой Цугундер.

Ломас открыл папку, взял оттуда лист бумаги и протянул мне бумажную распечатку. От бумаги чуть пахло Кельнской водой № 4711. Все-таки стиль не пропьешь.

Милая моя, сильная, умная, честная, смелая!

Судьба распорядилась так, что мы не встретимся с тобою больше, и ты никогда не узнаешь, куда мне удалось скрыться и как меня теперь зовут. Но знай – я нашла путь в банку. Правда, не под собственным именем. Просто чудо, что подобное удалось не только тебе, но и мне тоже. Какая завораживающая параллельность в наших судьбах! Но я не буду подвергать тебя опасности, рассказывая о себе. Ты больше не услышишь от меня ничего – хотя обо мне услышишь не раз. Если у тебя останется хоть какая-то точная информация, есть риск, что за тобой придут агенты патриархии. Поэтому верь – со мной все хорошо. Просто знай, что где-то я есть. До сих пор.

Твоя Варя

ЗЫ. Да. Опять, и два раза. ЯНАГИХАРЕ! ЯНАГИХАРЕ!

– Она ничего не знает, – сказал Ломас. – Варвара ее сознательно защищала от возможных неприятностей.

– Значит, этот след отпадает. Что теперь?

– Теперь в расследовании пауза, – ответил Ломас. – Во всяком случае, до завтрашнего дня.

– А что такое?

– Пока вы смотрели ролик, мне сообщили, что сердоболы решили ударить по ветроколонии с космической станции «Bernie». Сейчас ее лазер готовят. Их военные собираются уничтожить Кукера первым же ударом.

– Вот как, – сказал я. – Я бы на их месте сначала переименовал станцию в «Варвару Цугундер».

Ломас поглядел на меня, и я заметил в его глазах интерес. Минуту он думал, а потом махнул рукой.

– Вы верно мыслите, Маркус. Религиозно и магически, как положено элевсинскому мисту. Но сердоболам я такого не объясню. Завтра в десять двадцать жду вас в своем кабинете. Посмотрим на звездные войны вместе.

Давным-давно в детстве я видел игру – люди на пляже кидали спасательные круги на вбитый в землю колышек.

Метадрон «Bernie», названный в честь забытого карбонового политика, походил именно на такой колышек – с несколькими наброшенными на него кругами разного диаметра. На одном можно было разглядеть строгое белое название:

А на самом большом пылала языками радужного огня надпись:

Это граффити крутилось на орбите сотни лет. Карбон. Но задумался я не о смысле надписи, а о том, как рисунок наносили на обшивку станции. Разве распылители работают в вакууме? Или у наших предков были какие-то специальные космические спреи?

– Надпись сделали на земле, – усмехнулся Ломас. – Перед запуском.

Я поглядел на стакан с коньяком в своей руке, потом на проекцию, висящую над столом в кабинете Ломаса. Понятно. Начальство ничего не делает зря.

– Астероид сейчас примерно на орбите Марса, – сказал Ломас. – Скорость – около ста километров в секунду. Если не остановим коррекцию его орбиты, он будет здесь через месяц-два.

– Кто про это знает?

– Только мы и сердобольская верхушка. Гражданских лиц извещать не будем. Независимо от таера. Начнется паника, которая усугубит проблему.

Я кивнул, не отрывая взгляда от станции.

На ее торце раскрылось сопло, похожее формой на диковинный цветок с шестью лепестками. Но я не успел на него полюбоваться – изображение над столом сменилось.

Я увидел белокаменную стену московского Кремля и стоящий перед ней розовый мавзолей.

На его трибуне была главная сердобольская троица. Люди в серых плащах, темных картузах и непроницаемых очках: зеркальники низшего руководства. Известно было, что один из них – Шкуро. Второй, вероятно, министр ветрогенезиса генерал Курпатов. Третьим номинально должен был быть генерал Судоплатонов, но все знали, что банку с его мозгом разбили в лондонском мозгохранилище при уборке помещения, как издевательски сообщила сердоболам «TRANSHUMANISM INC.»

Впрочем, такие же слухи ходили и про Шкуро. Официально, однако, оба были живы – но Шкуро все-таки считался значительно живее Судоплатонова. Могло быть и так, что слухи об их смерти распускали придворные шаманы, пытаясь отвести черный глаз, порчу и прочее вражеское колдовство. С сердобольской элитой ничего и никогда нельзя было сказать наверняка.

Я услышал льющуюся с мавзолея речь:

– Сегодня мы приводим в действие могучее оружие Отечества. Не для того, чтобы решать какие-то узкие национальные задачи. Сегодня мы защищаем всю цивилизацию, все человечество, всю жизнь доброй воли от поднявшей голову древней угрозы – и с этой целью самоотверженно наносим удар из космоса по собственной планете!

– Это трансляция? – спросил я. – Они там правда на трибуне?

– Нет, – сказал Ломас. – Это тест-прогон новостного блока. Покажут вечером, если все получится. То, что якобы происходит прямо сейчас. На самом деле на трибуне никого нет. Просто площадь оцепили, и оркестр играет.

Над площадью загремела бравурная музыка. Я увидел неправдоподобно четкий строй конников, солнце блеснуло на желтых трубах – и камера повернулась к экрану напротив мавзолея.

– Экран тоже настоящий? – спросил я.