Чтение онлайн

Перед папиным приходом мама прихорошилась, завернулась в шелковый халат и опрыскалась духами. Потом она надела свои гостевые очки, легла на кушетку, и по ней поползли пятна света. Через бившие с черной стойки лучи папа мог ее щупать ясным для налоговой образом. Затем мама разделась и…

Лучше бы Маня не подсматривала. Почти такой же двурежимный нейродик модели «FEMA+» (кнут, ствол, сверло, как их только не называли) уже два года был у нее самой.

Ее девайс был даже лучше – он мимикрировал под цвет тела в зависимости от загара и так натурально пристраивался под «адольфычем» на своих наноприсосках, что определить после этого ее биологический пол можно было только по самому «адольфычу». Мальчики таких интим-стрижек не носили, потому что за гендерную апроприацию можно было вылететь сначала из Контактона, а потом и из лицея. Нейродик, что интересно, гендерной апроприацией не считался – он попадал в категорию «empowerment» [1] . Понять эти нюансы Маня даже не пыталась. Их следовало не понимать, а заучивать.

Маня прятала футляр с девайсом в шкафу под бельем, пользовалась им в недоступном надзору углу и хорошо знала, насколько это неприличный предмет. Особенно в активном режиме – когда имплант превращал игрушку в живой и очень чувствительный отросток тела. Прибор можно было надевать в качестве боевой подвески или подключать к сети в режиме «славянка»: дружить на расстоянии с девочками, превращать себя в мальчика, пугать настоящих мальчишек в Контактоне, снимать с подружками молоденьких крэперов – все вот это…

Родители, как оказалось, тоже были людьми. Такими же, как она сама.

Два дня после этого Мане было грустно. Не оттого, что она подсмотрела за мамой, а оттого, что так и не подсмотрела за папой.

Мать видела папу в его среде обитания через свои гостевые очки. Маня много раз пробовала надеть их – но к ее кукухе они не подключались. А мать ничего не рассказывала. Только улыбалась и говорила:

– Там крайне аристократично. Крайне. Карбоновый футпринт как у мамонта…

Маня понимала, что папин карбоновый футпринт не настоящий – именно по этой причине он мог быть таким большим. Никакой настоящей углекислоты из симуляции в атмосферу не выделялось.

Больше ничего узнать про папу было нельзя. Но кое-какая информация про жизнь банкиров, конечно, имелась в сети.

Измерение, где жил отец, вовсе не было пределом возможного. Наоборот, симуляции первых трех таеров считались примитивными. Они в целом повторяли человеческий мир – только улучшенный, с веером невероятных опций. Но снежинка все равно оставалась в нем снежинкой, а былинка – былинкой.

На таерах выше банкир при желании вообще отвязывался от человеческого тела – и становился чем угодно: сказочной птицей, волшебной стрекозой, глубоководной рыбой в океане собственного дизайна… Банкир высоких таеров мог стать, например, лунным светом, утренней зарей или сделанным из лучистой энергии существом, воюющим с такими же странными созданиями. В этих пространствах раскрывались запредельные потенции сладострастия и ярости, о которых люди не имели понятия.

Про обитателей высших таеров даже не ходило особенных слухов. И картинок тоже почти не было – слишком уж отличался от человеческого их мир. Мозг получал особую программу стимуляции, формировал новые нейронные связи, переучивался и развивал способности, не доступные ветхому человеку.

Возникали как бы новые органы чувств (это вообще не поддавалось пониманию), или происходила трансформация обычных – ходили слухи, например, что мозг обучается видеть спектр в два раза шире знакомого людям, и богатый банкир способен воспринимать цвета и звуки, для которых в обычном языке нет слов… Самые верхние уровни обслуживались уже не людьми, а специальной группой банкиров со второго и третьего таеров. Даже понять потребности высших существ можно было только из банки – для этого нужно было переучивать мозг.

В общем, издеваться над верхними таерами юмористам было трудновато несмотря на разрешение властей. Но комики наверстывали упущенное, вышучивая нижние три. Маня, конечно, в основном обращала внимание на шутки про папин второй таер.

Комики сравнивали его с домом престарелых, переехавшим в виртуалку, где старички и старушки делают друг перед другом вид, что они еще молоды и все впереди.

Конечно, думала Маня, конечно. Они просто переодетые старички и старушки. У банкира со второго таера все уже позади. Все было много раз. Это правда. Но, с другой стороны, у него то же и впереди. Столько раз, сколько он захочет.

Комики как бы намекают – у нее все впереди на самом деле. Но что это реально значит? Ну правда, что? За банкира Маня вряд ли выйдет. Наследства они с мамой не получат – папа со своим серебряным смехом их десять раз переживет.

Значит, какие варианты?

Небольшая финпомощь от папы – и плыть в революцию дальше, как шутил филологический коуч.

В революцию плыли все. Человечество уходило от карбона, эмиссий, отходов, перепроизводства, перенаселения, инфекций. Цивилизация ужималась, становясь простой и экологичной; человек возвращался к природе, от которой так самонадеянно отпочковался – но уже со встроенным в голову социальным имплантом. Когда Маня слышала слова «зеленая революция» (иногда говорили «эколюция»), на ее глазах сами собой выступали слезы радости и она чувствовала приятное стеснение в груди.

По этому легчайшему стеснению, кстати, можно было отслеживать эмоции, в которых поучаствовал имплант.

Лет пятьдесят назад комики шутили, что человеческую цивилизацию оптимизируют до размеров, достаточных, чтобы обслуживать касту банкиров, и вся так называемая эко-революция сводится именно к этому. Потом, видимо, где-то внизу решили, что это слишком похоже на правду – и комики заткнулись.

А Маня пришла вот к какому выводу: если посмотреть на жизнь под этим невеселым углом, то ведь и прежде мир был устроен так же. Рабы обслуживали фараонов, армии – королей, рабочие – заводчиков, удаленщики – сетевых лордов, и так далее. Просто за кровавым мельтешением истории это было не слишком заметно.

И потом, раньше мы выбрасывали в атмосферу много углекислоты и по этой причине все время болели – нас чуть не погубила родная планета.

А теперь мы возвращаемся в природу, наводим понемногу порядок, и муть оседает. Все становится прозрачно. Пусть я даже никогда не попаду в банку, думала Маня, глядя в ночной потолок, но это хороший век. Сейчас жить лучше, чем в любое время раньше…

И, чувствуя, как от таинственного обещания счастья сжимается молодая грудь, она уплывала в сон.

Маня, конечно, мечтала в глубине души попасть когда-нибудь в банку сама. Об этом мечтали все. Но, взвешивая свои шансы трезво, она понимала, что подобное вряд ли произойдет.

Из людей в банкиры за последние сто лет протиснулись многие, но извернуться надо было уметь. Следовало стать, например, глобальным косметическим влиятелем – и втирать ромашковый крем всему Контактону лет десять подряд. Тогда можно было накопить на сотню лет в первом таере (это был минимальный контракт) или даже на сотку во втором.

Некоторые косметические влиятельницы, попав в банку, продолжали постить синтетические клипы оттуда, надеясь нарыть и на вторую сотку. Но баночных косметичек ценили не особо, и в топе они не держались. Как четко прогнал один крэпер-вбойщик, «кто поверит тебе, безротая сука, что ты правда в восторге от этой помады…»

Баночных крэперов любили еще меньше.

Слово «крэп» означало все виды музыкально-речевого перформанса, где упор делался не на музыку или текст, а на квазиэротический мессидж – красивые и волнующие движения молодого тела, актуальную укладку волос, правильный прикид и так далее. Манить телесной красотой из банки было трудновато. Вернее, технологии позволяли, но цветение юной жизни, транслируемое из-под земли второй век подряд, многих раздражало и даже считалось сердобольской жандармерией одним из катализаторов социальной розни.