Чтение онлайн

– Ты моя хорошенькая, чтоб ты у меня всегда была здоровенькая, бормочет Веткин, поднимаясь с дивана.

– Маша, а вы?
– спрашивает меня Леонид Петрович, заглядывая мне в глаза.

– А я - нет, - отвечаю я.
– Без меня.

20

Последнее время у Ивановых часто бывают гости. Белла развлекается, чтобы не умереть с тоски, как она говорит с неясной улыбкой. Роберт тоже развлекается, потому что она развлекается.

Только что звонил Роберт. Мне идти не хочется, нет настроения. Я поднимаю телефонную трубку. Коммутатор общий для двух институтов и завода. Если скажешь: "Пожалуйста, город", - не дадут, ответят: "Занято". А если гаркнешь "Горр-од!" без "пожалуйста", - дадут.

Всегда забываю не говорить "пожалуйста".

– Почему тебя до сих пор нет?
– спрашивает Роберт. В трубке музыка и смех.
– Обидимся, если ты не придешь. Иду открывать тебе двери.

Сегодня суббота, дома тоскливо. Все-таки одиноко, хоть я стараюсь уверить себя, что мне прекрасно. Пойду. Может быть, там будет Леонид Петрович.

Роберт встречает меня в дверях в белой рубашке с закатанными рукавами, показывает штопор, называет его: "Спутник химика". Развлекается.

Незнакомцы, двое мужчин и женщина, танцуют под громкую музыку. Принадлежность их к миру науки и техники выражается лишь в умении обращаться с магнитофонными лентами.

– Кто они?
– спрашиваю я Роберта. Он смотрит на меня отчаянно-веселым взглядом человека, у которого плохи дела.

– Москвичи, - отвечает Роберт, - ей-богу.

Белла тоже танцует в своем костюме мойщицы автомобилей.

– Подружка, иди к нам танцевать!
– кричит она.
– Все старухи в Чехословакии танцуют твист!

Незнакомцы восхищенно смеются, глядя на нее. Они перекидываются репликами и кого-то все время хвалят.

– Изумительный парень...

– Танцуем мамбо!
– кричит Белла.

– А есть там один человечек, Сергей Иванович Ляпкин, это еще более изумительный парень. Занимается водными лыжами.

– Господи, кто?
– спрашивает Белла, продолжая отплясывать.

– Серега Ляпкин.

– Ляпкин, Ляпкин. Он занимается водными лыжами.

– ...Как у этого столба-а нету щастья ни когда-а...
– запевает Веткин.

Он поет выразительно, с той хулиганской выразительностью, с какой он все делает и говорит, а также и поет. В его песне мало слов, только эти:

– ...Ка-ак у этого столба-а нету щастья никогда-а-а.

– Что мне делать, - говорит Роберт мне тихо, - я влюблен в свою жену.

– Ка-ак у этого столба-а...
– поет Веткин.

– Хорошо я танцую?
– спрашивает Белла.
– Ноги у, меня не толстые?

– Эмансипе, - говорит Веткин.

– А она в меня не влюблена, - говорит Роберт.

Белла рассказывает громко:

– ...на двадцатом километре повернете и поедете по проселочной дороге. Дорога неважная, это честно.

– А ты что грустная?
– спрашивает меня Роберт.

– ...Зато какой там лес. Не задумываясь, поменяла бы эту квартиру на избушку в лесу, - продолжает Белла.

– На избушку в Москве, - говорит Роберт, - она бы поменяла.

– Мы обязаны больше ездить, ходить пешком. Прежде всего это нужно моему Робику. Правда, милый?

– Робик - изумительный парень, - восклицают танцующие незнакомцы.

Веткин смотрит в окно.

– Безобразие, у Петьки, у Математика, свет. Ну, что ты скажешь! Ему давно пора спать. Такая голова должна знать режим. Пойду позвоню ему по телефону.

– Петечка, - кричит он в прихожей, - ложись спать скорей, время! Тебе надо отдохнуть. Не мое? Как это не мое? А чье? Именно мое. Я за это зарплату получаю и ем свой хлеб с маслом. Ложись, ложись, а то завтра твоя голова будет как пустой котел. Так ведь не раз уже бывало, мы-то знаем. Ох-хо.

– Ну, что он?
– спрашиваю я, когда Веткин возвращается.

– Чувства юмора нет, - отвечает Веткин, - сам не знаю, почему я его так люблю. Он меня терпеть не может.

– Не-ет, мне деньги нужны почему? Я умею их тратить, - веселится Белла.

Москвичи перестали танцевать и пьют холодный чай.

– Я знаю, почему ты грустная, - говорит мне Роберт.
– Леонида Петровича нет.

Я почти не видела Леонида Петровича последнее время, и он мне не звонил. И сюда не пришел сегодня. А я думала, он придет.

– Хотите, сейчас отвезу вас в лес, какого вы в жизни не видели! кричит Белла.
– Давайте! Только у меня права отобрали. Не имеет значения. Я без прав езжу.

– Я его звал и упрашивал, - продолжает Роберт, - он - ни за что. Не хочет. Не может.

– Значит, так.

– А брось, только мне не ври. Я же не спрашиваю, в чем дело. И ничего не хочу знать, кроме того, что мне хотят сказать. Но будь грустной. Тебе идет. Я бы хотел быть таким грустным.

– Ты тоже грустный, - говорю я, - еще какой.

– Каждому свое, - отвечает Роберт.

"Каждому свое, - думаю я, - что мне? Видно, я сделала так, что Леонид Петрович избегает меня, потому что, господи, куда он провалился? Исчез, как будто его нет в городе и нет в институте, умудряется даже случайно не встречаться со мной. Отрубил, покончил. Я ведь надеялась, что сегодня он придет, мне хочется его видеть, но он не придет, это ясно, он решил. И я должна теперь что-то сделать, а что я могу и что вообще можно тут делать? И пусть так".

Мы идем провожать москвичей до гостиницы. Останавливаемся у подъезда.

Гостиницу строили молодые архитекторы. Она стоит над обрывом, из окон видна река. Луга за рекой и старинные церкви вдали, золотые маковки-луковки.

На площади перед гостиницей стеклянный газетный киоск, пестрый от обложек журналов и фотографий артистов кино, висящих гирляндами. На углу булочная с выщербленными каменными ступенями. Утром здесь пахнет горячим хлебом, а в пять вечера продаются белейшие пироги с повидлом, вытекающим на бумагу.

К гостинице примыкает ресторан, его строили те же талантливые ребята. На стенах дымчатая мозаика - картины нашего древнего и вечно юного города. Ребята уверенно работали на контрастах, работали наверняка, особым формализмом не грешили. Мозаика - город в дымке. На самом деле дымки никакой нет, город наш ясный, четкий, как рябина в осеннем воздухе.

– Постоим немного, - предлагает Роберт, - подышим воздухом. Вечер дивный. Эти черти уедут, а мы тут останемся вкалывать.

– Едем с нами в Калинин, там тоже требуется начальство, - говорит один из москвичей.