Чтение онлайн

— На крючке? — запротестовал будущий Автор. — Благодаря такому вот избитому СВУ [73] , позаимствованному из слезливого дамского романа? Впрочем, за попытку спасибо.

— Всегда с удовольствием — коим была и почти безухабистая дорога Нашей жизни. Пусть такой и останется.

— Да, за это: Никаких Усложнений Сюжета или Новых Завязок в нашей истории, s.v.р.

Звон пустых бокалов (символика не подразумевается, поверьте).

— Того же и твоему Лету, — желает следом виртуальная муза Джорджа Ирвинга Ньюитта. — Но если ты собираешься включить этот разговор в главу, над которой сейчас работаешь, подумай о замене избитого, позаимствованного из слезливого дамского романа, на cuckoo [74] , позаимствованного и так далее. Подмигни еще раз Дорогому Читателю.

— Усек. Я думаю?

От нагрева тела расширяются, от охлаждения сжимаются. Хотя все календарные времена года имеют одинаковую продолжительность — три месяца, дни их становятся длиннее по мере того, как зима, прогреваясь, преобразуется в весну, а весна в лето, — то же относится в этом повествовании и к временам жизни. «Зима» Неда Проспера и Джорджа Ньюитта, их детство, продолжалась всего лишь дюжину лет (1930–1942); «Весне» их отрочества и молодого мужания полагалось занять шестнадцать (1943–1959) — с отрочества до конца третьего десятка лет, и в случае Дж. она их заняла. Однако «Лето» полной и более или менее здравой зрелости Рассказчика — с начала четвертого и до завершения шестого его десятка, так ему представляется, — скажем, с 1960-го по 1989-й — оказалось почти в два раза длиннее. Как втиснуть его в короткую главу? — осведомляется он у своей норовистой музы. И что при этом делать с так-и-не-успевшим-расцвесть Недом, не дожившим до того, чтобы прожить ее, но при этом составляющим, как нам дали понять, предмет воспоминаний, кои образует это бессвязное повествование?

Дело сводится, похоже, к тому, осознает проходящий по нему обвиняемый, пока год нашей эры 2008-й приближается к буквальному расцвету его собственной летней поры (то есть к 21 августа, стоящему на пути от июньского солнцеворота к сентябрьскому равноденствию), что мемуаризировать о Неде Проспере больше и нечего — кроме его конца, а пересказ этой огорчительно короткой истории много времени не займет.

В субботу середины июня 1954 года (зашедшая в тупик война в Корее завершилась перемирием, которое разделило страну по 38-й параллели на коммунистическую Северную и демократическую Южную, однако Комитет по антиамериканской деятельности, созданный сенатором Маккарти при палате представителей, так и продолжает охоту за красными ведьмами, и таким преподавателям государственных учебных заведений, как Джордж Ирвинг Ньюитт, читавший вводный курс Литературной Композиции в Маршихоупском университете — на нижнем мэрилендском Восточном берегу, — приходится, скрипя зубами, приносить «клятву ве рности», в коей они отрицают свою прошлую либо нынешнюю принадлежность к коммунистической партии) 24-летний второй лейтенант Эдвард «Нед» Проспер, получивший в армейском Институте иностранных языков отпуск на уик-энд, и некая мисс Люсинда Барнс, молодая штатская сотрудница библиотеки иняза и тогдашняя подруга Н., выехали в ее кремово-зеленом седане «бьюик-спешл» из Монтерея в Нижнюю Калифорнию — на поиски более теплых, нежели местные, волн для серфинга: а в идеале (по более позднему сообщению мисс Барнс) местечка достаточно изолированного для того, чтобы они могли кататься au naturel [75] , седлая и волны, и друг, дружку. Где-то южнее Тихуаны им удалось обнаружить адекватно уединенный пляж и предаться тому, что выглядит воспроизведением уже описанного выше, состоявшегося в юго-западной Флориде 1952 года Сверктраха на Весенних Каникулах, однако на сей раз в исполнении всего одной парочки и, стало быть, без обмена партнерами. За употреблением огромного количества текилы, а также травки «Акапулько-голд» и пением (с пародийно армейским воодушевлением) латиноамериканской лирической песни «Lа Сuсагасhа» [76] состоялся, как и следовало ожидать, голый, пьяный nepenиx сначала на песочке, а потом в воде — последний включал в себя не весьма успешные по причине опьянения двух родов попытки оседлать волны. От таковых парочка вскоре отказалась («по Зрелом Размышлении» Н., как то представляется Дж.) в пользу простого плескания и кувыркания в волнах, от коих в их черед отказалась мисс Барнс, отдавшая предпочтение отключке на одеяле, между тем как ее бой-френд остался в воде. Впоследствии она вспоминала, что слышала, ковыляя по берегу, как он крикнул ей вслед: «Я поплаваю немного и приду к тебе!»

Однако он не пришел. Проснувшись некое время спустя, обгоревшая и похмельная, она никаких его следов не обнаружила; и потом тоже, несмотря на ее становившиеся все более отчаянными крики и беготню по пляжу и ближним к нему мысам, на пусть и небрежные, но все же поиски, проведенные властями Тихуаны после того, как впавшая в истерику gringuitaсообщила им о случившемся, и на последующие более основательные расследования армии США и пораженных горем родителей пропавшего без вести, которые прилетели вместе с его сестрой Рут из Мэриленда в Мексику, а затем в Монтерей. По общему гадательному согласию, пропавший мог стать жертвой течения, которое отнесло его так далеко, что вернуться обратно он, пребывавший в ослабленном состоянии, не смог, — а то и акул: в тех местах люди время от времени гибли и от того, и от других. Третья возможность, которую недолгое время рассматривали военные, состояла в том, что лейтенант Проспер — с ведома и с помощью мисс Барнс или без оных — спланировал и осуществил это исчезновение, чтобы дезертировать из армии и отдаться в объятия жизни в каком-то другом месте. Однако, несмотря на то что в последних его письмах к родным и к Дж., равно как и в разговорах с товарищами по Институту, он говорил о том, что армейская жизнь кажется ему все более скучной, и о своей надежде найти в скором будущем занятие поинтересней, способное дать ему больше времени для сочинительства, и преступное дезертирство, и необходимые для совершения оного сложные приготовления были совершенно не в характере Неда. Более того, на пляже и в «бьюике» обнаружились оставленная им одежда, рюкзак, паспорт и бумажник, а все прочее его имущество, пребывавшее в полном порядке, было найдено в той комнате общежития, которую он занимал. В таком случае что же — самоубийство? Но если не принимать во внимание его вышеупомянутую непоседливость, Нед, как показали все, кто его знал, находился в прекрасном расположении духа и отдавал много времени своему предположительно продвигавшемуся вперед опусу: «Третьему размышлению», о коем, несмотря на многочисленные просьбы Дж., он упорно отказывался что-либо рассказывать — во всяком случае, впредь до завершения чернового варианта. С того среднеиюньского дня и до нынешнего, отделенного от него пятьюдесятью четырьмя годами, среднеавгустовского об Эдварде «Неде» Проспере не было ни слуху ни духу — как и о его рукописи (а мисс Барнс при всем ее похмелье и подавленности решительно утверждала, что ни в Мексику, ни тем более в океан Нед таковую с собой не брал).

В таком случае что же — конец истории?

Да как вам сказать: В последнем письме, которое Дж. получил от Неда, незадолго до злополучного пересечения им южной границы, последний по какому-то поводу написал следующее:

Наши жизни — не истории, друг мой Дж. История чьей-то жизни не есть его жизнь; она лишь его История (во всяком случае, одна из его историй). !Hasta lа vista,amigo mio, и пусть твоя история продолжается! Н.

Вот так вот — и эта незавершенность не дает Рассказчику, как, возможно, заметил Читатель, покоя и по сей день, по сию минуту, по сие предложение.

Действительно ли его друг писал свои «Времена года» в течение двух лет — между Весенними Каникулами 1952-го и июнем 1954-го — или по какой-то непостижимой причине лишь притворялся погруженным в это занятие, пока сам Дж. получал в Тайдуотере свою скромную степень магистра искусств, добивался публикации своих первых скромных рассказов (которые Нед расхвалил и был даже настолько любезен, что произвел их профессиональный разбор — с проникновенной проницательностью, не нашедшей себе ровни в других последующих читателях Дж., за вычетом Аманды Тодд) и начинал свою скромную академическую карьеру? Возможно ли, что большое прозаическое произведение, потребовавшее столь долгих трудов, было, прозаически говоря, чистой воды враньем?

Ай-ай-ай, ой-ой-ой — ну и довольно об этой незаконченной (но предположительно конца не лишенной) истории. В их ранние, амбициозные дни сочинительского ученичества Нед Проспер однажды сообщил Джорджу Ньюитту, причем с явной гордостью, что испражняется он по разу в день и всегда сразу после завтрака, да так сразу, что почистить перед дефекацией зубы успевает очень редко. «Как это анально!» — с удовольствием пошутил Дж. (оба молодых человека уже «прошли», как полагается, Фрейда в своем колледже каждый). «Какое там, в жопу, анально! — ответил Нед. — Я всего лишь очищаю мои потроха от говна, понятно?» А следом объявил, что то же относится и к его музе: если Томас Эдисон был прав и гений — это «один процент вдохновения и девяносто девять потения», тогда средство от артистического запора существует только одно — тужиться, и посильнее. «Застрял — значит, рви кишки; лучше кровавый стул, чем никакого».

Экая гадость. Однако, применив данную максиму к забуксовавшей или, скажем так, заработавшей на холостом ходу главе нашего повествования, именуемой «Лето», в вышеописанное делмарвское утро «середины лета» — то есть утро 21 августа 2008 года (пекинская Олимпиада в полном разгаре; Барак Обама готовится к выдвижению в кандидаты от Демократической партии на ее предстоящем съезде в Денвере) — Рассказчик, кишечник и иные органы тела коего всегда выполняли свои программы с меньшим усердием, чем таковые же его покойного друга, загрузил текстовый редактор, прокрутил сочиненное им до места, на котором он довольно давно уже остановился, и отважно набрал полужирными малыми прописными заголовок

Затем он закрыл глаза, сделал очень глубокий вдох и перестал дышать; сжал как мог сильнее кулаки и все прочие допускающие сжатие мышцы его набегавшего многие мили, но еще исправного тела и стал ждать того, что случится первым: вдохновения, потения, утраты сознания, утраты присутствия духа…

Ничего этого не случилось: он лишь исчерпал свои возможности по части пребывания в анабиозе. Буквальным образом одурманенный этой беспрецедентной попыткой, он открыл, после бог весть скольких секунд или (маловероятно) минут, глаза, задышал, расслабил мышцы, очумело вгляделся в полужирный заголовок и, не будь он Джорджем, начал набирать под ним то, что способно было в конце концов сойти если и не за сон в летнюю ночь, то, по крайности, за

— заменив подзаголовок датой, некоторое время назад описанной его женой как «лет сорок назад, когда оба мы были еще о-го-го». То есть

— пик Развеселых Шестидесятых, после исчезновения Неда Проспера прошло ровно четырнадцать лет: поп-арт, новый феминизм, «Власть черным!», контр-культурализм, «Волосы», «Битлз», клеши и мини-юбки, бороды и бонги. Массовые демонстрации протеста против Войны во Вьетнаме, проходящие в Вашингтоне и вообще повсюду; сопряженные порою с насилием сидячие демонстрации студентов в университетских кампусах (даже и тихом обычно СтратКолле), время от времени разгоняемые Национальной гвардией с помощью стрельбы и слезоточивого газа. «Культурная революция» в маоистском Китае, Тетское наступление [77] на Сайгон, общенациональные забастовки леваков во Франции, пожары в черных гетто едва ли не каждого города США. Мартин Лютер Кинг и Роберт Ф. Кеннеди убиты, Ричард Никсон едва-едва обошел на президентских выборах Губерта Хамфри, выдвинутого демократами на их беспокойном съезде в Чикаго. Почти апокалиптический год, породивший преобразования во многих уголках мира, — однако для нас, Джорджей Ньюиттов и Аманд Тодд, он был цветущим летом наших жизней. К этому времени Дж. отделяет от его пятилетнего первого брака десяток лет: Марша Грин благополучно вышла замуж и, как он слышал, производит на свет детей в Мичигане, Миннесоте, не то Монтане (избавленный от ежемесячной необходимости посылать ей по почте алиментные чеки, бывший муж Марши знает только, что название нового ее места жительства, как и название самого первого, да и имя ее, начинается на «М»). Тридцативосьмилетнего Джорджа недавно возвели в ранг полного профессора Отделения английской литературы и писательского мастерства, чем он обязан своему послужному списку и скромным-но-недурным публикациям. В годы, последовавшие за Маршей и Маршихоупом, у него состоялась пара полусерьезных романов (в маленьком Стратфорде возможностей завести интрижку меньше, чем в университетах штата — Тайдуотере и Маршихоупе — с их более многолюдными преподавательскими составами, штатами сотрудников и окрестным населением), каковые, однако ж, — подобно многоступенчатым ракетам НАСА, которые стартуют успешно, однако затем последние ступени их не срабатывают или еще почему-то не справляются с выводом полезного груза на орбиту, — кончались после одного-двух семестров пшиком. Смирившись, по крайней мере, на сексуальном фронте, с этим состоянием активной стерильности или стерильной активности, Дж. более или менее сжился и с мыслью о холостячестве, сколь ни скучал он по тому любовному товариществу, коим наслаждался, пока не скис его брак.

Затем наступил — нет, еще не 1968-й, — наступило лето 1966-го, когда Английское отделение СтратКолла, которому потребовался новый преподаватель Писательского Мастерства, взял на место доцента двадцатичетырехлетнюю Аманду Тодд: степень магистра искусств на писательских семинарах университета Джонса Хопкинса, в котором она и сама вела семинары для аспирантов — и настолько успешно, что, остепенившись, проработала там ассистентом еще год, напечатав с полдюжины стихотворений в солидных ежеквартальных изданиях, — начитанная, сметливая и красивая, она почти мгновенно полюбилась и студентам, и коллегам. Затем, в 1967-м, в конце октября этого года, двое — и только двое — стратфордских преподавателей, Джордж Ньюитт и Аманда Тодд, присоединились к пятидесяти тысячам других участников той направлявшейся от Чесапика к Вашингтону массовой демонстрации протеста против Войны во Вьетнаме, что вдохновила Нормана Мейлера на создание «Армии ночи». Они уже были к тому времени и близкими друзьями, и восхищавшимися друг дружкой коллегами, с уважением относившимися и к их разнородным музам, и к общим для них университетским обязанностям; двенадцать лет разницы и двухступенчатое различие в ученых званиях представлялись им, по мере того как они, семестр за семестром, узнавали друг дружку поближе, все менее важными. До осени 1967-го ничего по-настоящему «романтического» между ними не происходило: ленчи à deux, время от времени — поход в кино, на концерт или в студенческий театр; совместные разминки в университетском спортзале; игра в теннис — друг против дружки или в составе смешанных пар, преподавательских либо студенческих; байдарочные прогулки по Матаханноку, начинавшиеся от университетского лодочного причала, — во всем этом присутствовал, разумеется, несмотря на их взаимную сдержанность, и оттенок флирта: он как бы не видел упомянутых различий, она как бы не понимала, что за ней ухаживают. Однако прилив адреналина, испытанный обоими во время того октябрьского марша к Капитолию и Пентагону, — кружки семафорных «пацификов», скандирование многотысячной толпы («Эй, эй, Эл-Би-Джей, убей сегодня побольше детей!») и плакаты хиппи, призывавшие Америку «ЛЮБИТЬСЯ, А НЕ ВОЕВАТЬ!» — все это протолкнуло их за определенный порог, которого оба, впрочем, и не заметили. Уже на возвратном пути, добравшись в «фольксвагене»-«жуке» Дж. — вместе с караваном принадлежавших студентам Стратфорда машин — до границы округа Колумбия, где к ним присоединилась усталая компания менее организованны демонстрантов, профессор Ньюитт неожиданно для себя объявил всем им, что по дороге он и профессор Тодд, возможно, отстанут от них, чтобы поужинать.