Чтение онлайн

Кстати, последняя, перед началом войны, оценка личности Константина Павловича Воскобойника местными органами НКВД, производившими «догляд» за всеми «запачканными» в глазах советской власти (да и за всеми остальными тоже — не зря ведь «железный Феликс» любил шутить: «То, что вы еще не судимы, — это не следствие вашей честности и преданности советской власти. Нет, это просто недоработка «органов»), гласила: «...Лояльно настроен к советской власти. Интеллигент. Самооценка завышена...»

Ждал Константин Павлович, выжидал своего часа. Интеллигент Воскобойник, битый и поживший, обжегшийся и многому наученный всей прошлой, подлой под советской жизнью, ясно и отчетливо понимал, что с голыми руками на власть не попрешь. И с повстанческим отрядом тоже. Уже пробовал (в 1921 году, в отряде Вакулина и Попова). Научили тогда «товарищи», крепко научили. С тех самых пор отметки от ранений остались не только на теле, но и в душе, в сердце, в мозгах. На всю жизнь. Потому ждал. А насчет интеллигента — в устах опера из НКВД эта формулировка звучит как орден на грудь. Если уж прожженный, знающий людей и жизнь оперработник из НКВД «шлепает» на человека такую «лейбочку», значит, так оно и есть. И даже больше. Если в глазах «опера» человек — «интеллигент», то это значит, что он не такой, как все остальные «локотчане» — советские граждане из забитой российской глубинки, где никаких интеллигентов к сорок первому году не осталось и в помине.

Когда дедушку автора книги, главного бухгалтера совхоза, в 1937 году забирали по ст. 58-10 УК РСФСР из такой же глубинки, но Саратовской области, то приехавшие в село «особисты» из «тройки» — «ОСО», придя вечерком «на хату» самого бедного и пропойного местного жителя Ивана Поливанова, не говорили про интеллигентов. Они просто сказали: напиши или продиктуй список самых грамотных, самых башковитых, нам для плана десяти человек не хватает. Дедушка, соседушка милый (дома до сих пор друг напротив дружки стоят), к которому Иван Поливанов или жена его чуть ли не каждую неделю бегали одалживаться, в списке был за номером один (может, чтобы долги не отдавать?). Директор совхоза — за номером одиннадцать. Директор остался директорствовать. А дедушка этапом пошел по ГУЛАГу со своими десятью годами по ст. 58, пока не оказался в Чай-Урье — страшном лагере уничтожения, похлеще всяких там Треблинок. Оттуда не возвращались.

Так вот: интеллигентов в том списке не было.

А что касается завышенной самооценки, скорое будущее показало, что недооценил тогда товарищ из «органов» преподавателя локотского техникума Воскобойника-Лошакова, недооценил...

* * *

Бронислав Владиславович Каминьский, хотя некоторые советские историки кличут его поляком, формально был «фольксдойче», даже более того — чистым немцем по крови, так как хотя его отец Владислав Каминский (правильнее по-польски будет — Каминьский) и был поляком, но мама была чистокровной немкой. Тем не менее по духу, по сущности своей Бронислав Каминьский был русским интеллигентом, в старом, «дооктябрьском» смысле этого слова

Почему «дооктябрьском»? Просто после «Октября» коммунисты, захватившие власть в стране, сделали все от них зависящее, чтобы претворить в жизнь летучий и легендарный лозунг-определение своего главаря Ульянова-Бланка-Ленина: «Интеллигенция — это говно нации». Надо признать, у них это получилось.

...Он родился в 1899 году в главном городе Витебской губернии — Витебске (по другим данным, в одном из сел Полоцкого уезда Витебской губернии), окончил Витебскую гимназию и под настойчивым внушением своих богобоязненных и аполитичных родителей получил высшее образование, в голодном, революционном 1917 году приехал в тогдашний Петроград, еще за три года до этого называвшийся Санкт-Петербург, где поступил в Петроградский Политехнический институт. В следующем, 1918 году, в самом его начале — в феврале, после срыва одним из лидеров новой власти России — большевиков — Лейбой Давидовичем Бронштейном (по кличке Троцкий) российско-германских переговоров о мире, немцы в феврале 1918 года стали осторожно придвигать к Петрограду свои измотанные, составленные из пожилых резервистов и второочередников воинские части. А, надо сказать, единственной серьезной воинской силой, которой большевики располагали тогда в столице завоеванной ими страны — в Петрограде, были так называемые «интернационалисты». Части интернационалистов были целиком составлены из военнопленных немцев, взятых из лагерей военнопленных, расположенных в Петроградской губернии. После Октябрьского переворота уполномоченные германского императорского Генерального Штаба, проехавшие в Петроград (беспрепятственно пропущенные туда представителями взявших власть в стране большевиков — своих клевретов), просто приказали военнопленным немцам — подданным германского императора Вильгельма Второго -- вступить в отряды, формировавшиеся для защиты власти этих самых большевиков — ставленников и платных агентов вышеупомянутого германского Генерального Штаба. Так и «родились» на свет Божий зловещие части «интернационалистов». Несколькими неделями позже для маскировки истинного количества немцев в рядах интернационалистов почти все составленные из них полки, бригады и дивизии стали называть не немецкими, а латышскими. Отсюда и пошла гулять по России, а затем и осталась навечно в истории лживая, неверная версия о том, что якобы весь латышский народ встал, как один, на защиту «завоеваний Октября».

Штыками интернационалистов большевики отстояли захваченную власть, и начался повальный грабеж, расстрелы, насилие над мирным населением столицы. Здесь уже отличались отряды Красной Армии — набранный из уголовного отребья сброд петроградских люмпенов.

Но когда Лейба Бронштейн сорвал, надеясь спровоцировать взрыв мировой революции, германо-украинско-советские переговоры, никакого взрыва не получилось. Получилось хуже.

Немецкие воинские части, хотя и малочисленные и составленные из резервистов и «второочередников», но все же воинские части, а не революционный уголовно-анархистский сброд, медленно и осторожно, но в то же время и неотвратимо приближались к столице захваченной большевиками страны.

А защищать эту столицу оказалось некем. Интернационалисты, только номинально подчинявшиеся большевикам, а в действительности выполнявшие приказы своих прямых командиров из германского Генерального Штаба, которые находились в Петрограде, наотрез отказались воевать против своих соотечественников и объявили «нейтралитет». Хорошо что еще не свергли «товарищей». Вполне смогли бы. И смогли бы с легкостью.

Под рукой осталась только Красная Армия, набранная из городского дна — из «люмпенов», из «пролетариев» да из солдатской «сволочи» запасных полков бывшей Российской Императорской Армии. Тех самых запасных полков, расквартированных в Петрограде, где отсиживались, прятались от войны все это время — в рядах этих пресловутых «запасных полков» — все, кому не лень. Тут были и многочисленные полуинтеллигенты из мещан и «разночинцев» — все эти Климы Самгины. И просто городские криминальные босяки и бездельники — Челкаши. И прочая «пыль и грязь» России. При этом численность запасных полков в этих условиях превышала все мыслимые и немыслимые размеры. К примеру, лейб-гвардии Волынский полк на фронте насчитывал едва ли более двух тысяч человек, и то в самые лучшие свои дни. А запасный полк волынцев, сытно и бездельно просидевший всю войну в Петрограде и давший основных «застрельщиков» Октябрьского переворота, насчитывал в своих толсторылых рядах до тридцати тысяч разожравшихся, осатаневших от безделья молодчиков. ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК! И так практически все остальные запасные полки, расквартированные в Петрограде!

Ну, были еще и матросы. «Революционные матросы». Эти отличались от «запасников» тем, что в силу мелководности Балтийского моря, его причудливой конфигурации Балтийский флот немцам было крайне легко «запереть», как на замок, в Финском заливе. Что они и сделали.

Поэтому, в отличие от петроградских «запасников», из которых все же время от времени кое-кого удавалось посылать, выпихивать на фронт — подпитывать редеющие в боях основные части, матросы Балтийского флота всю войну — с четырнадцатого по семнадцатый год — практически вообще не воевали. Поэтому и разложились они сильнее, чем «запасники», хотя вроде бы сильнее разложиться уже невозможно.

Но матросы смогли. Поэтому они стали более революционными, чем «запасники». И именно из них был составлен эшелон, который под командованием самого революционного из них — матроса Дыбенко (герой революции, в СССР даже марки почтовые с его портретом выпускали: заслужил, лохматенький) был послан «большевиками», самим Лениным (!) на защиту «революционного Петрограда».

Кстати, другой герой революции, бывший дворянин М.Д. Бонч-Бруевич, так охарактеризовал революционный отряд Дыбенко, посланный ни защиту власти «большевиков», так как он был единственной военной силой, которой они тогда располагали (другие «защитники революции, славных завоеваний Октября» были еще хуже): «...Отряд Дыбенко был переполнен подозрительными «братишками» и не внушал мне доверия: достаточно было взглянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая «братва» будет выполнять приказы...

Мои опасения оправдались... Вместо борьбы с немцами разложившиеся матросы занялись раздобытой в пути бочкой со спиртом...»

А тем временем части «ландвера» — тех самых резервистов и «второочередников» — неспешно дошли до самых предместий Пскова, откуда их командир выслал в город, на железнодорожную станцию разведдозор — узнать, разведать, есть кто-нибудь в городе или еще нет.

Этот разведдозор очень напугал своим видом р-р-ре-волюционных матросов во главе с небезызвестным героем революции отважным матросом Дыбенко -— тех самых, с «перламутровыми пуговичками на клешах». Только одного вида -сторожевого дозора, составленного из нескольких пожилых немецких солдат, увиденного «надеждой и оплотом революции», «товарищами матросами», «Балтийскими матросами» на приграничной станции, хватило герою и его своре с лихвой, что называется, «выше крыши», «по самое нельзя». Хватило настолько, что 23 февраля 1918 года посланный и пришедший на «фронт» из Петрограда целый эшелон, набитый несколькими сотнями разнузданной, пьяной, до зубов вооруженной винтовками, пулеметами, гранатами, при нескольких орудиях, матросни впал в панику, быстро погрузился в вагоны (орудия при этом бросили: не до них было — шкуры геройские спасать надо было) и удрал. На несколько недель эшелон совершенно пропал из виду, и нашли его только через полмесяца за тысячи километров от Прибалтики — на Волге, в Самаре, где матросня продолжала пьянствовать, грабить и насиловать. Дыбенко коммунисты хотели сначала расстрелять, но ничего, обошлось. Впоследствии этот день (23 февраля по новому стилю) объявили праздником, Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота (Военно-Морского Флота, наверное, потому, что удрала в тот день с фронта именно матросня, все-таки относившаяся к флоту, недаром же у нее были клеши те самые «с перламутровыми пуговичками», -— тельняшки и бескозырки с ленточками). Так как в тот день Петроград остался совсем без защиты от «германских орд» (днем ранее, посылая «братишек» Дыбенко, Ульянов-Бланк-Ленин горько констатировал все тому же бывшему дворянину Бонч-Бруевичу: «Вам с вашими товарищами надо немедленно заняться соображениями о мерах обороны Петрограда. Войск у нас нет. Никаких», тот истерический, визгливый, картавый вопль на всю страну Ульянова-Бланка-Ленина «Отечество в Опасности!» привлек к себе внимание немалого числа и патриотически настроенных русских граждан, записавшихся добровольцами в Красную Армию.

Среди них был и настоящий русский интеллигент, сын поляка и немки, Бронислав Владиславович Каминьский.

Кстати, что касается, данного утверждения. Никто не оспорит того факта, что создатель всемирно известного объемного «Словаря русского языка» (который и сегодня, более чем через полтораста лет после своего издания, считается самым полным и актуальным словарем, наиболее сочно, ярко и красочно отображающим все внутреннее богатство разговорного и литературного русского языка, все его нюансы) Владимир Иванович Даль является русским, русским интеллигентом. Это так. Это факт. Но фактом является и то, что Владимир Иванович Даль по своей крови вообще не русский, а, если уж быть таким принципиальным, датчанин. Его отец приехал в Россию «на хлеба», на выгодную работу, а остался в России на всю жизнь. И сын лютеранина Иоганна Даля стал русским патриотом, православным интеллигентом Владимиром Ивановичем Далем, имя которого навечно неразрывно с самим понятием «Россия».

...Бронислав Владиславович Каминьский отдал Красной Армии долгих три года своей молодой жизни (кстати, не очень активно отдавал: в писарях все больше да штабных, в тылу), демобилизовавшись из нее только в начале 1921 года. Вернувшись в Петроград, откуда он и ушел в армию, Каминьский опять стал студентом, теперь уже Петроградского химико-технологического института, но проучился там недолго, так как горькая и безысходная нужда — главенствующая реальность советской жизни, советской действительности — заставила его вскоре оставить институт и пойти устраиваться на работу «за кусок хлеба». Все же, подыскивая себе такую работу, Каминьский постарался при этом выбрать ее профиль как можно ближе к своей будущей специальности, и поэтому он устроился работать на Петроградский химзавод, где и проработал до 1930 года, когда смог восстановиться в институте, продолжить и наконец-то завершить в нем свое образование. Бронислав Владиславович окончил Ленинградский химико-технологический институт по специальности инженер-технолог химического производства. По призванию своему и увлечениям был типичным «технарем», активно участвовал в работе Ленинградского клуба техники, дискутировал и переписывался с молодыми и уже известными инженерами и учеными из других стран, которые в середине — конце двадцатых годов принимали активное участие в работе этого маленького, своеобразного международного научно-технического форума. Наверное, он был тогда по-настоящему счастлив — молодой, талантливый инженер-химик, с «полетом творческой мысли», не без «Божьего огонька таланта» в восторженной душе, где причудливо перемешались немецкие аккуратность, собранность, уравновешенность, тщательность и здравомыслие, польские изящность, утонченность, набожность и романтичность и русские удаль, безоглядность, непрактичность и доверчивость...