Чтение онлайн

Когда я стала сравнивать одну пару, в которой оба супруга делят вторую смену между собой, с тремя другими, которые так не поступают, многие ответы, которые могли бы показаться очевидными, – более высокий доход мужчины, его долгий рабочий день, тот факт, что его мать была домохозяйкой или что отец ничего не делал по дому, его представления о гендерных ролях – на самом деле не объясняли, почему одни женщины работают лишний месяц в году, а другие нет. Они не объясняли, почему одни женщины, казалось, рады трудиться лишний месяц, а других это делало глубоко несчастными. Когда я сравнивала одну пару, которая решала бытовые задачи вместе и была счастлива, с другой, в которой супруги тоже совместно занимались домашним хозяйством, но были при этом глубоко несчастны, стало ясно, что чисто экономических или психологических ответов недостаточно. Постепенно я почувствовала необходимость изучить то, насколько глубоко укоренена гендерная идеология в каждом мужчине и женщине. Некоторые мужчины и женщины казались сторонниками равноправия «внешне», но традиционалистами «внутри», или наоборот. Я старалась обращать внимание на различие между поверхностной идеологией (расходившейся с внутренними чувствами) и глубинной (которая этими чувствами поддерживается). Я изучала, как каждый примирял идеологию со своей остальной жизнью. Я ощущала потребность исследовать то, что я называю гендерными стратегиями.

Гендерная стратегия – это план действий, при помощи которого человек пытается решить насущные проблемы, опираясь на существующие культурные представления о гендере. Реализуя ту или иную гендерную стратегию, мужчина опирается на определенные идеи мужественности и женственности, которые были заложены в раннем детстве и обычно связаны с глубинными эмоциями. Он устанавливает связь между тем, что он думает о своей мужественности, что чувствует по отношению к ней и что делает. Точно так же это работает для женщин. Гендерная идеология определяет для каждого человека, с какой сферой он хочет идентифицироваться (с домом или работой) и сколько власти в браке хочет иметь (меньше, больше, равное количество).

Я обнаружила три типа идеологии в брачных ролях: традиционную, переходную и эгалитаристскую. Даже если она работает, «чисто» традиционная женщина хочет идентифицироваться со своей домашней деятельностью (как жена, мать, мама для соседских детей), хочет, чтобы идентичность ее мужа была основана на работе, и хочет иметь меньше власти, чем у него. Того же самого хочет традиционный мужчина. «Чистая» сторонница эгалитаризма хочет идентифицироваться с теми же сферами, что и ее муж, и иметь столько же власти в браке, сколько он. Одни хотят, чтобы пара была совместно ориентирована на дом, другие – чтобы на карьеру, или же оба желают вместе поддерживать некий баланс между ними. Между традиционным и эгалитаристским типом находится переходный, полученный любым из всевозможных сочетаний двух других типов. Но в отличие от традиционной женщины, женщина переходного типа хочет идентифицироваться со своей ролью и на работе, и дома, но полагает, что идентичность ее мужа должна быть более основана на работе. Типичная представительница переходного типа хочет идентифицироваться одновременно и с заботой о доме, и с помощью мужу в добывании денег, но при этом хочет, чтобы ее муж фокусировался на заработке. Типичный мужчина переходного типа горой стоит за то, чтобы жена работала, но при этом ждет, что она возьмет на себя львиную долю домашних дел. Большинство людей, с которыми я говорила, относились по своим убеждениям к переходному типу.

В действительности я обнаружила противоречия между заявленными людьми представлениями о своих ролях в браке и тем, что они чувствовали по отношению к этим ролям. Одни мужчины казались мне эгалитаристами снаружи, но традиционалистами внутри. Другие – традиционалистами снаружи и эгалитаристами внутри [8] . Очень часто глубинные чувства человека были реакцией на назидательные истории из детства, как и реакцией на взрослую жизнь. Порой эти чувства укрепляли фасад гендерной идеологии человека. Например, страх Нэнси Холт стать безответной «половой тряпкой», какой, по ее ощущениям, была ее мать, придавал эмоциональный заряд ее убежденности в том, что ее муж, Эван, должен делить с ней вторую смену.

С другой стороны, чувство отчужденности Энн Майерсон от ее успешной карьеры подрывало и ее внешнюю преданность работе, и готовность разделить вторую смену с мужем. Она хотела чувствовать такую же увлеченность своей карьерой, как и ее супруг своей. Она думала, что должна любить свою работу, должна думать, что она важна. Но на самом деле, как Энн призналась мне дрожащим голосом, она не любила свою работу и не считала ее важной. Она переживала конфликт между тем, что, как ей казалось, должна была чувствовать, и тем, что в действительности переживала. Ее гендерная стратегия, среди прочего, оказалась попыткой разрешения этого конфликта.

Мужчины и женщины, которых я описываю, по-видимому, формировали свою гендерную идеологию путем бессознательного синтеза определенных культурных идей и чувств по отношению к своему прошлому. Но в то же время они развили эту идеологию, исходя из возможностей, которые у них были. Некогда в юности они сравнили свои личные «активы» с возможностями, имеющимися у мужчин и женщин их типа. Они увидели, какая гендерная идеология лучше всего подходит к их обстоятельствам и – часто независимо от своего воспитания – идентифицировались с определенной версией мужественности или женственности. Для них она «имела смысл». Она помогла им «чувствовать себя теми, кто они есть». Например, женщина оценивает свое образование, ум, возраст, обаяние, сексуальную привлекательность, тип сексуальности, потребность в содержании, устремления и соотносит все это с пониманием того, на что женщины вроде нее могут рассчитывать на рынке труда или на брачном рынке. Какую работу она может получить? Каких мужчин? Если она желает выйти замуж, каковы шансы равного брака, традиционного брака, счастливого брака, вообще выйти замуж? Среди ухажеров, из которых она может выбирать, есть только очень традиционные мужчины? Она это учтет. Точно так же она оценит перспективы работы. В этом случае определенная гендерная идеология, например, традиционная, «имеет смысл». Женщина примет ту идеологию, которая соответствует тому, как она оценивает свои шансы. Она будет придерживаться определенной версии женственности («хрупкий цветок», например). Будет идентифицироваться с ее обычаями (мужчины, открывающие перед женщиной двери) и символами (кружевные платья, длинные волосы, слабое рукопожатие, потупленный взгляд). Она попытается сформировать у себя «идеальный характер» (почтительный, зависимый) не потому, что ее этому научили родители, не потому, что он соответствует ее «истинной природе», но потому, что именно эти обычаи соответствуют ее ресурсам и ее общему положению в забуксовавшей революции. Тот же самый принцип применим к мужчинам. Какой бы искренней или двусмысленной ни была чья-то гендерная идеология, как правило, она отвечает ситуации.

Когда мужчина пытается применять свои представления о гендере к жизни, он, сознательно или бессознательно, следует гендерной стратегии [9] . Он намечает курс. Он может стать «суперпапой» – много работать и укладывать спать ребенка поздно вечером, чтобы успеть провести с ним время. Или может пораньше возвращаться с работы. Или сократить количество бытовых забот и проводить меньше времени со своими детьми. Или же он может пытаться активно помогать жене разделить вторую смену.

Термин «стратегия» относится и к плану действий, и к эмоциональной подготовке к реализации этой стратегии. Например, мужчина может заставить себя задушить свои карьерные амбиции, чтобы посвятить себя детям, или не обращать внимание на милые детские просьбы, закаляя себя для конфликтов на работе. Он может сделаться нечувствительным к просьбам жены или же стать тем родителем, который подбегает к ребенку, когда тот зовет на помощь.

Я пыталась распознавать трещины в гендерной идеологии, конфликты между разумом и чувствами и эмоциональную работу, необходимую для того, чтобы соответствовать гендерному идеалу, когда внутренние потребности или внешние условия делают это сложным.

По мере развития этой социальной революции проблемы семей с обоими работающими супругами будут не уменьшаться, а увеличиваться. Если мы не можем вернуться к традиционному браку и не хотим в отчаянии махнуть рукой на брак в целом, очень важно понимать его как магнит, притягивающий к себе проблемы забуксовавшей революции, и понимать гендерные стратегии как основную динамику брака.

Взаимодействие между гендерными идеологиями мужчины и женщины предполагает более глубокое взаимодействие между его благодарностью ей и ее благодарностью ему. Ибо в том перетягивании каната, каковым является брак, идентичность людей влияет на представления о даре. Если мужчина считает более высокий заработок супруги противоречащим его идеалу мужественности, то его согласие «терпеть» это может выглядеть как его дар ей. Но муж также может испытывать те же чувства, что и один из моих информантов: «Когда моя жена начала зарабатывать больше меня, я подумал, что напал на золотую жилу!». В этом случае дар – зарплата его жены, а не его способность снисходительно ее принять. Пары редко ссорятся только затем, чтобы выяснить, кто что делает. Гораздо чаще они спорят о том, кто что приносит и получает в дар.

Когда я наблюдала за парами у них дома, я начала понимать, что они часто на ходу придумывают семейные мифы – версии реальности, скрывающие глубинную истину, чтобы избегать напряжения в семье [10] . Эван и Нэнси Холт справлялись с неразрешимым спором, связанным с распределением работы по дому, при помощи мифа о том, что теперь они «делили ее поровну». Другая пара, неспособная признать конфликт, стала верить, что «мы не дискутируем о том, кто берет на себя выполнение домашних обязанностей, мы и без того слишком заняты нашими карьерами». Еще одна пара была убеждена, что муж по рукам и ногам связан карьерой, потому что «этого требовала работа», тогда как на самом деле за этим скрывалось то, что они с женой друг друга избегали. Не всем парам требуются семейные мифы. Но когда они возникают, то, по моему мнению, зачастую нужны, чтобы справляться с ключевыми конфликтами, которые так или иначе связаны с длинной рукой забуксовавшей революции.

Спустя некоторое время после того как я начала интервьюировать пары, я стала предлагать семьям, которые этого хотели, мою интерпретацию того, как они встраиваются в общую картину, которую я наблюдаю, и какие, на мой взгляд, у них были стратегии для решения проблемы второй смены. Очень часто пары с облегчением узнавали о том, что не одиноки, и получали стимул начать диалог об истоках своих бед.

Многие пары из этой книги работали допоздна и имели очень маленьких детей: в этом отношении им выпала нелегкая судьба. Но в одном кардинальном отношении им повезло больше, чем большинству супружеских пар в Америке: большая часть из них принадлежала к среднему классу. Кроме того, многие работали в компании, которая проводила прогрессивную политику в отношении персонала, не скупилась на зарплаты и премии. Если уж этим парам из среднего класса с трудом удавалось жонглировать работой и семьей, что говорить о многих других семьях по всей стране, которые меньше получают, у которых более жесткий график, менее стабильная или оплачиваемая работа и которые не имеют хороших детских садов.