Чтение онлайн

Она наконец размотала повязку и опустила его левую ступню в воду. Он глубоко вздохнул и пошевелил пальцами ног.

– Я думаю, что и это у вас хорошо получается, – проговорил он.

Мириэль вскинула голову.

– Вы говорите по-английски?

– Я родился в Калифорнии, как и вы.

– О… э-э… извините, я предположила… Откуда вы знаете, что я родилась именно там?

– Я узнал вас по журналам. Последний фильм вашего мужа был muy graciosa… очень смешной.

Внутренности Мириэль сжались. Она быстро огляделась, но никого поблизости, чтобы услышать их разговор, не было.

– Он был бы рад такой оценке. Критики не считали, что это было muy graciosa или даже немного graciosa. Она посмотрела вниз на четкую впадину у основания своего безымянного пальца. Она никогда не носила обручальное кольцо во время работы в клинике. – Я… я даже не смотрела этот фильм. Вы ведь никому не расскажете, правда? Я имею в виду, про меня и моего мужа.

Сплетни здесь разносились быстрее, чем фляжка джина на безалкогольной вечеринке. Один бестактный поступок, и к ужину вся колония узнает ее настоящее имя. А дальше – озлобленный обитатель, письмо редактору бульварной газеты, и вся страна в курсе, что она прокаженная.

– Ваш секрет в безопасности, сеньора.

Возможно, дело было в теплых глазах Гектора или в их совместном путешествии в том душном товарном вагоне, но Мириэль поверила ему.

– Спасибо.

Она собрала использованные бинты и вытерла влажный пол полотенцем. Ее взгляд снова зацепился за длинную рану на его ноге, которая так и не зажила с момента их прибытия.

– Почему ты пытался сбежать?

– Я мог бы задать тот же вопрос.

– У тебя тоже есть семья?

– S'i. [27] Три мальчика и девочка. Теперь они уже взрослые.

– Ты пытался вернуться к ним. – Она посмотрела в залитое дождем окно на низкие серые облака. Территория Карвилла простиралась на акры за лабиринтом домов и медицинских зданий. Но иногда она вызывала такую же клаустрофобию, как и ее тюремная камера. Что хорошего было в теннисных лужайках и бейсбольных площадках, аппаратах с содовой и кинопроекторах, когда вы не можете видеть своих детей?

– Я бежал не к ним. Мне там больше не рады.

Его слова отвлекли ее внимание от окна.

– Тогда куда ты пытался отправиться?

Он пожал плечами.

– Куда-нибудь, где я смог бы найти работу.

Он рассказал ей, как познакомился со своей женой, и они поженились совсем юными. Какое-то время жизнь была хорошей. Они владели небольшой бобовой фермой к югу от Семидесятой улицы. Потом случилась болезнь. Слишком быстро. Не так, как у некоторых, кто годами не испытывает ничего, кроме небольшого онемения и нескольких прыщей. Быстро расползлись слухи, и никто больше не покупал их урожай. Они потеряли ферму. Его детей исключили из школы. Они переехали на север, в Сан-Габриэль, но вскоре люди зароптали и там. Появился департамент здравоохранения и бросил его в дом для вредителей [28] . Его жена и дети стали изгоями и голодали. Никто не хотел, чтобы жена прокаженного собирала их фрукты, мыла их полы, или даже убирала их конюшни. Никто не хотел, чтобы дети прокаженного играли с их детьми. Он сбежал, и они снова двинулись в путь. Потом еще раз. Без лечения болезнь усугублялась, ее невозможно было скрыть.

– Больше никто в вашей семье не заболел? – поинтересовалась она.

– Gracias a Dios [29] , нет. Но вскоре моя жена боялась смотреть на меня. – Он оторвался от взгляда Мириэль и уставился на пустую стену позади нее. – Я случайно услышал, как мой старший сын сказал, что хотел бы, чтобы я поскорее умер, чтобы они все освободились от меня. После этого я ушел.

Пока она вытирала его ноги, промокая капли воды на его красной восковой коже, он рассказывал о случайных работах, которые выполнял на побережье. Он сшивал мешки из-под муки и спал под ними, когда шел дождь, отсылая почти всю зарплату своей семье.

– Даже когда я исчез, им пришлось тяжело, – сказал он. – Без фермы им нечем заниматься. Я не знал, что здесь найдется работа. Это немного, но уже кое-что.

Оба молчали, пока Мириэль заканчивала вытирать его ноги. Нежность в его голосе, когда он говорил о своей семье, подтверждала, насколько сильно он все еще волнуется за них. Отчаяние в его глазах, когда он пытался бежать в Юме, приобрело для нее смысл. Она тоже ощутила его, теперь острее, чем раньше, словно часть истории Гектора запала ей в душу и стала ее собственной.

Мириэль протянула ему ботинки.

– Как только появится лекарство, мы оба сможем отправиться домой.

– Надеюсь, я продержусь так долго, сеньора. – Мужчина посмотрел вниз на свои покрытые язвами ноги.

– Конечно, продержишься.

Гектор, прихрамывая, пересек комнату, где его ждала сестра Верена с мазями и свежими повязками. Мириэль схватила таз с водой и понесла его к бункеру. Она поймала свое отражение в дрожащей воде – волосы вьются, нос блестит, над воротником блузки красуется уродливое красное пятно. Ей хотелось надеяться, что она тоже продержится так долго.

В тот вечер Мириэль сидела на потертом, но удобном диване в гостиной восемнадцатого дома. Ее спина болела от многочасового таскания тазов с водой и сгорбленной позы над вонючими ногами. Таблетки чаульмугры, которые она приняла за ужином, урчали у нее в животе. Когда она рыгнула, на языке остался странный вкус шоколадной рыбы.

Она пыталась не думать о том, что ждет ее завтра в лазарете. Больше горшков, без сомнения. И звона колокольчиков. И капризные пациенты, которым необходимо поправлять подушку каждые пять минут. Она могла просто не появиться. Поспать и принять долгую горячую ванну, когда ее соседи по дому пойдут на обед. Но тогда сестра Верена получила бы удовлетворение от того, что оказалась права на ее счет. И Чарли тоже. Кроме того, Гектор сказал ей, что она хорошо справляется со своими обязанностями. Когда она развернула и вытерла его ноги, она ни разу не содрогнулась и не почувствовала рвотный позыв, как в первые дни работы в клинике.

Она потерла затекшую шею и постаралась не вспоминать о том, как это здорово держать в руке ледяной джин-физ [30] , и наслаждаться звучащим на заднем плане джазом. У Айрин был фонограф Victrola [31] , и она поставила его в гостиной, чтобы им мог пользоваться любой желающий. Но кто-то – скорее всего, Жанна – сломал проигрыватель. Мистер Ли, китаец, который жил в доме тридцать и, по словам Айрин, мог починить все, что угодно, ждал запчастей, чтобы привести его в порядок. Поэтому, чтобы заполнить тишину, Мириэль оставалось слушать стрекот сверчков, доносившийся через открытое окно.

Она знала о людях, приезжающих в такие города, как Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, и страдающих от нервного срыва из-за постоянного шума. Мириэль чувствовала прямо противоположное. Деревенская тишина действовала ей на нервы. Неудивительно, что целый дом в Карвилле был зарезервирован для тех, кто сошел с ума.

Она скинула туфли и поджала под себя ноги. Одна из соседок по дому оставила на боковом столике смятый журнал. Мириэль взяла его, чтобы чем-то заняться. С обложки на нее смотрела юная старлетка с блестящими черными волосами и медово-карими глазами. Они встречались однажды на вечеринке, не так ли? Мириэль толком не могла вспомнить. В Голливуде было слишком много девушек такого типа – молодых, хорошеньких, полных надежд. В их цепких взглядах сквозили неприкрытые амбиции. Они с Чарли посмеивались над этими особами. Над тем, как те заискивали перед ним и всеми остальными, кто, по их мнению, имел влияние в студии. Тогда они с Чарли были без ума друг от друга, и так близки, как только могут быть близки два человека. Теперь мысль о том, что он один на вечеринках, окруженный подобострастными инженю [32] , заставляла ее беспокойный желудок сжиматься еще сильнее.