Чтение онлайн

В конце 80-х годов галицкая «наука» возвестила о существовании «многовековой украинской литературы». Появился двухтомный труд, посвященный этому предмету. Его автором был Омелян Огоновский – один из самых активных функционеров «Наукового товарыства имени Шевченка» (да, того самого, что было инициатором введения «фонетики» в школьное образование). Огоновский может считаться создателем схемы истории украинской литературы. Ею до сих пор руководствуются самостийнические литературоведы, по ней строятся курсы, учебники, хрестоматии.

Затруднение Огоновского, как и всех прочих ученых его типа, заключается в полном разрыве между новой украинской литературой и литературой киевских времен, объявленной самостийниками, тоже украинской. Эти две разные письменности ни по духу, ни по мотивам, ни по традициям ничего общего между собой не имеют.

Объединить их, установить между ними преемственность, провести какую-нибудь нить от «Слова о полку Игореве» к Квитке-Основьяненко и Марко Вовчку или от игумена Даниила и Кирилла Туровского к Т.Шевченко – совершенно невозможно. В то же время нельзя не заметить прямую связь между письменностью киевского государства и позднейшей, общерусской литературой. Как уладить эти две крупные неприятности? Отказаться совсем от древнекиевского литературного наследства и окончательно отдать его москалям – значит отказаться от пышной родословной , от Владимира, Ярослава и Мономаха. И остаться с одними Подковами, Кошками и Наливайками.

Но и принять киевское наследство и превознести его – тоже опасно. Тогда непременно возник бы вопрос – откуда взялся украинский литературный язык 19 века и почему он находится в таком противоречии с эволюцией древнего языка? Огоновский разрешил эти трудности таким образом: от древнего наследия не отказался, признал киевскую литературу «украинской», но объявил ее неполноценной, мертвой и ненародной. И потому украинскому народу бесполезной. Он так и говорит: «письменная литература не была народною, потому что развитию ее препятствовали три элемента: во-первых, церковнославянская византийщина, затем польская культура со средневековой схоластической наукой и, наконец, образовательное иго московского царства». Не оживляясь той живою речью, которою говорила вся Русь, древняя литература, по его словам, не выражала духовной сущности народа.

Душа народа будто бы жила в одной только устной словесности. Книжники писали «Сборники», «Слова», «Послания» и иные вещи князьям, иерархам и панам на потеху, а неграмотный люд пел себе колядки, песни и думы, слагал былины и рассказывал сказки. Совершенно ясно, под народом здесь разумеется лишь простонародье, крестьяне. Такое «мужиковство» вызвано не симпатиями к простому народу, а исключительно необходимостью оправдать возведение простонародной «мовы» в ранг литературного языка. Что он и подтверждает: «письменная литература снова сделалась душою народной жизни только в новейшем периоде, когда писатели стали действительно пользоваться языком и мировоззрением народа».

Оказалось, что девять столетий южно-русская письменность шла ложным путем и только с появлением Котляревского вступила на истинную дорогу.

Невозможно предположить, чтобы Огоновский не знал элементарной научной истины об отличии всех мировых литературных языков от языков разговорных, и о значительном различии между ними. Следовательно, все эти «науковые» доказательства преследовали совершенно другую цель – подмену одного понятия другим для обоснования тезиса о самостоятельной украинской литературе.

Кроме того, Огоновский первый применил оригинальный в своей простоте метод для составления памятников украинской письменности, который поразил даже его доброжелателей: он попросту начал перебирать произведения древней словесности и изымать оттуда все «украинское». Критерием чего служил преимущественно географический признак – место написания произведения.

Отделив «украинскую» часть литературы от «москальской», Огоновский принимается за прямо противоположное дело, как только доходит до 19 века с его чисто уже «народной» литературой. Теперь нужно доказать, что галицкая и украинская литературы, возникшие и развивающиеся независимо одна от другой, являются одной и той же. И опять, как в первом случае, выступает механический метод, но на этот раз не разделения, а объединения. Собрав в кучу всех украинских и галицких писателей, Огоновский располагает их в хронологическом порядке, так что после Шашкевича и Устиновича идет Метлинский, Шевченко, Афанасьев, Чужбинский, Климкович…

Науковый метод Огоновского имел большой успех и был перенесен на изучение всех других отраслей украинской культуры. Начались поиски сколько-нибудь выдающихся живописцев, граверов, музыкантов среди поляков, немцев или русских малороссийского происхождения. Всех их, даже тех, кто родились и выросли в Вене, Кракове или Москве, заносили в реестр деятелей украинской культуры. Делалось это на том основании, что: «други народы видбылы, видпэрлы, пэрэкуплювалы, пэрэмовлялы, а то по их смэрти кралы украинськых велыкых людэй для збагачэння своеи культуры». И теперь этих «видбытых» и «видпэртых» стали возвращать в украинское лоно.

Здесь следует немного упомянуть еще об одном «деятеле», который также внес весомый вклад в изобретение не только «украинского языка», но и «украинской истории». Я имею в виду «отца-основателя» украинской нации, М.Грушевского, родившегося в 1866 году польском городе Холм (ныне Хелм). И, по просьбе австрийского правительства, возглавившего в 1894 году «украинский Пьемонт». На австрийские деньги он со своими львовскими единомышленниками доводит до конца, начатое ранее поляками, изобретение «украинского языка». В связи с этим стоит упомянуть об одном из его филологических «открытий»: утверждению, что украинский язык является не только прямым потомком прародителя всех европейских языков – санскрита, но и наиболее на него похож! Что вызвало ехидную реплику со стороны его учителя Ивана Левицкого (более известного под псевдонимом Нечуй-Левицкий): «не иначе как на этом самом санскрите Грушевский и пишет». Патриарх малорусской литературы имел в виду украинский новояз, на котором была написана М.Грушевским десятитомная «История Украины-Руси». Этот корявый русско-польский суржик Нечуй-Левицкий метко окрестил «страшною мовою» (жуткой речью).

Злопамятный Грушевский не забыл этих слов и впоследствии отомстил своему учителю, не оказав ему никакой помощи, когда в апреле 1918 года Нечуй-Левицкий умирал в полной нищете в одной из киевских богаделен – Дехтяревском доме престарелых. В это время австрийский подданный Грушевский председательствовал в Центральной Раде… Что может лучше охарактеризовать моральные качества одного из патриотов «нэзалэжнойи Украйины». А ведь Грушевский был лично обязан Ивану Семеновичу. В свое время именно Нечуй-Левицкий взял под свое покровительство тогда еще никому не известного гимназиста, стал его наставником в литературных занятиях, рекомендовал к печати первые произведения будущего главы Украинской Дэржавы…

«Филологическая» деятельность Грушевского не ограничилась одной только Галицией. Воспользовавшись некоторой либерализацией порядков после революции 1905 года, которая привела к отмене запрета на издание украиноязычной прессы, Грушевский появляется в Киеве, где самым активным образом начинает пропагандировать фонетическое правописание (хотя и в несколько видоизмененном варианте). С этой же целью его единомышленники начинают выпускать периодическую прессу и издавать книги на украинском языке. Вот как описывал внедрение «фонетики» сподвижник Грушевского, «филолог» Агафангел Крымский: «И от настав 1905 рик у Росийський империйи и дав пидданцям волю друку, а украйинцям – волю друкувати своею мовою и тою орфографиею, яка йим до мысли… Вси украйинци раптом тоди одкынулы ненавыдну «ярижку» и зачалы пысаты справжним украйинськым правопысом, якый видповидав духови нашойи мовы». «Ярыжкой» ли «ерыжкой» украинизаторы презрительно именовали консервативное русское правописание – по названию букв старого алфавита «ер» (Ъ), писавшийся после твердых гласных в конце слов и «еры» (Ы).

Но это были только розовые мечты об изменении правописания. На практике стало ясно, что создать язык на бумаге легче, чем заставить им пользоваться обычных людей. Такая «ридна мова» с огромным количеством польских, немецких и выдуманных слов еще могла кое-как существовать в Галиции, где русины жили бок о бок с поляками и немцами. В Малороссии галицкую «мову» восприняли как абракадабру. Печатавшиеся на ней книги и прессу местные жители просто не могли читать. В начале 1906 года почти в каждом большом городе Украины начали выходить под разными названиями газеты на «мове». К сожалению, большинство этих попыток заканчивались полным разочарованием издателей, и издание, уже через несколько номеров (а то и сразу после первого) приказывало долго жить.