Чтение онлайн

Барон опустил голову. Чуть покраснел. Затопал тапочками. Наконец, осмелился заглянуть в глаза блюстителю порядка.

– А скажите, господин пристав. Мы не можем как-нибудь опустить этот вопрос?.. Мне всегда казалось, что все то, что касается женщины – это исключительно частное дело каждого… Извините. Но большой тайны и быть не может… Потом: вы что же, следили за мной? Объяснитесь!

Барон и точно переживал. Культура и мальчишеская влюбленность сбивают с толка кого угодно.

Пристав же вылупился на последнее замечание барона. Но счел быть как можно вежливее. Они объяснились. Барон повздыхал. Пощипал усики (а ля Гитлер). Поднял к потолку милейший свой взор:

– Ах, господин пристав. Дело в том, что я абсолютно уверен в лояльности вышеупомянутой особы, и, право – какая-то там регистрация… не есть ли это одна занудная формальность… Ах, ну да, да, я понимаю… (в ответ на определенно жесткий вылупившийся взгляд пристава). И – барон поплелся: на этот раз по лестнице, на второй этаж.

Обычно это были худшие для Зои часы. Ни утра раннего, ни утра позднего она не выносила. И вот теперь это!..

Озноб, сменившийся ледяным предчувствием беды, вырвал у нее что-то вроде сетования на жизнь. Все-таки у нее хватило самообладания не наделать глупостей. (Не могла она не думать и о том, другом, кто мог стать из-за нее по-настоящему в опасности). Мертво надменно Зоя сосредоточилась. Надломила левую бровь. Подала барону узкую холодную руку, словно прощая его. На одном дыхании, еле слышно передала инструкции. Повелела к исполнению, через жизнь и смерть. Последнее, правда, было уже тайной клятвой самого барона. Их ждали:

Ждать пришлось относительно недолго.

Высокая худощавая женщина в мрачно-фиолетовом шлафроке, подол которого роскошно стелился по каменному полу, с прической густых каштановых волос, собранных в косу и сколотых гребнем русского малахита, с лицом, бледным и как бы надломлено аристократичным, сошла по лестнице вниз и остановилась за четыре ступеньки до края ее. Она безмолвствовала.

Исполняющий свои обязанности пристав, похоже, крякнул:

– Сударыня, – откашлялся он, на этот раз более удачно. – Я ответственный… при исполнении… Министерства иностранных дел, визовый департамент, Франтишек Маучек. Не соблаговолите ли вы назваться, а также предъявить документы на себя, – так неуклюже и почти против своей воли выразился полицейский чин.

С тем же немым трагизмом женщина чуть шевельнулась, глянула поверх себя и в сторону. Тотчас из-за поворота балюстрады показался барон, уже в сюртуке и штиблетах, сошел и встал вровень с женщиной, в руках он вынес шкатулку, в которой, по-видимому, лежал паспорт этой страной леди. Не дождавшись от нее ничего, он сам спустился и передал документы в руки пристава.

– Гм. Так. Здесь однозначно – мадмуазель Ламоль, подданная Португалии. – Он выдернул щипком пальцев прикрепительный талон. – Мадам, смею заметить, с полным основанием, но здесь отсутствует штамп регистрации… Очень сожалею, но по законам нашей страны… – и пристав изложил пункты регламентации прибытия и убытия граждан, пересекающих границу Чехословакии. – Ввиду всего изложенного, я вынужден буду изъять ваш паспорт, мадам, и, согласно закону, подвергнуть вас домашнему аресту на трое суток для выяснения личности. Вот еще, распишитесь, пожалуйста, что вы ознакомлены.

Пристав шагнул было вверх по лестнице, дабы не утруждать эту высокородную (очевидно) сеньору, – если согласно ее португальскому подданству; но та резко, предупредительно повела рукой. В широком рукаве ее блеснуло.

– Но, сударыня, – ошеломленный, успел сказать пристав, отпрянув. Впрочем, тут же он разглядел, что предмет в руке женщины был всего лишь флакончик, быть может, с нюхательной солью, который она поднесла к лицу. И уже – к полицейскому, подрагивая в коленях, – петушком, сиятельный… забирает подписку о невыезде и передает бумагу мадам Ламоль. Та равнодушно поставила свою подпись и, и тут же, повернувшись спиной, пошла к себе наверх.

Кажется, все свидетели этой сцены облегченно вздохнули. Полицейский пристав – тот уж наверняка. С осознанием хорошо исполненного служебного долга, отдав последние распоряжения охране, он укатил в своем лимузине. Но точно в погоню за ним, или еще более спешно, из-за надворных строений во дворе замка, на гаревую дорожку, выпрыгнул огромный рыдван, с откидным верхом, времен вживания автомобиля в систему транспортных услуг планеты. За гигантской рулевой колонкой, в очках-консервах, с развевающимся по ветру узким шарфом, восседал, конечно же, сам барон. Он бешено просигналил в клаксон. Караульный жандарм в растерянности заметался у ворот. Прислуги рядом не было, так же как и не было оставлено инструкций насчет хозяина замка; а барон все сигналил и сигналил. Чувствуя, что он делает что-то позорящее честь мундира, караульный закрутил рукоять привода ворот.

Всю дорогу до Праги водитель гнал так, что подвергал риску и целостность самого автомобиля, и поручение дамы сердца. По прибытию, молниеносно сориентировавшись, барон отыскал частную радиостанцию и нанял оператора, который за приличные деньги согласился на протяжении суток, каждые двадцать минут, вещать в эфир на строго лицензированной волне следующее: «Тому, кто знает. Тому, кто знает. Тому, кто…». Далее следовала колонка цифр, которая, «распечатанная» с помощью специальных дешифровальных таблиц, выдавала координаты заточения мадам Ламоль.

Это было последнее «прости» Гарина и Зои, отработанная в эфире волна оповещала, что один из них, на данный момент, находится в смертельной опасности или арестован. («Да по делам судимы будете»). Приемный телетайп автоматического включения, – в количестве трех аппаратов, – был установлен на квартире Рауха в К., в лаборатории Гарина в штольнях Швабских Альб и на бывшей явочной вилле Зои в Лозанне.

Над Европой, с ее равнинами, горами, реками, городами и селениями… спящими и просыпающимися, будничными и праздничными, среди какофонии из обрывков политических новостей, аккордов джаза и фокстрота, сцен драматических и комедийных постановок, из сказок – детям на ночь и в хоралах церковной музыки (самой торжественной и заупокойной из всех придуманных сказок человечества), и в космическом шорохе невостребованных сигналов – одиноко прорезывались точки и тире мощного, чистого радиосигнала, как полно-взволнованные удары пульса тех двоих, каждый из которых был для другого последним поручительством того, что они есть и, быть может, – будут.

Рауху было не до них, как и ни до кого теперь…

Принял сигналы сам Гарин (в 20:25 – местного времени) в опаленном багровыми тонами гроте, куда замуровал себя для авральных, равно как и конструктивных работ, и в предчувствии решительных перемен. Пальцы его дрожали, как вел он узкую телетайпную ленту. Звоночек надрывно потрескивал. Красный сигнальный фонарь вспыхивал и гас.

Выдалась засушливая редакционная неделя. Тиражи большинства пражских газет падали. Публика нос воротила от лотков и киосков, зажимая в кулаке потную крону. Мальчишки, подрабатывающие продажей сих куцых изданий, рекламно выкрикивали, не уступая в артистизме мастерам эстрадного жанра. Но все было тщетно. Ничего не помогало. Ни тебе скандальных сцен из жизни «звезд» богемы, ни случаев «ограблений века», ни громких процессов (притихли даже дешевые убийцы на сексуальной почве, а мнимые их или настоящие жертвы предпочитали пить молоко по хуторам и сластиться фруктами); не выплеснулось даже мало-мальски захудалое цунами, где-нибудь у берегов о. Хоккайдо (Япония). Положение было – швах. Даже изрядно дутые подробности из еще майской гибели (1932 г.) лучшего лайнера Франции «Жоржа Филиппара», сгоревшего «заживо» (со слов камбузного рабочего) в Индийском океане, – оставляло обывателей равнодушными.

Главный редактор «Лидове Новины» пан Голомбек в своем кабинете плеснул пригоршню воды из стакана и отер себе этим лысину.

– Стыдно, господа. Выходит, мир прекрасно может обходиться без нас, – высказал он претензии редакционному совету. Все три ответственных зама и один известный уголовный хроникер дружно вздохнули.

– Вы-то хоть, пан Новотный, выдайте нам что-нибудь, – обратился Голомбек к «уголовке».

Новотный чуть подернул плечами.

– Не знаю, пан главный редактор, подойдет ли это. Был я на днях в Усти, у родственников, – разжиться парой мешков картошки… Городок небольшой, каждая новость на слуху; так вот, говорят, что в родовом поместье барона Киркгофа (есть там такой), в его замке, взята под стражу некая особа, незаконно перешедшая границу, и даже так, как подозреваемая в крупных международных аферах…

– Подтверждение этому, пан Новотный, хоть какое-нибудь?!..

Главный редактор промокнул платком шею, лоб, нервно зевнул:

– Прибывшие в замок были в черном легковом автомобиле пражского департамента полиции, в сопровождение автофургона с ротой солдат, – передал Новотный то, что слышал.

– Так что же вы! Действуйте! И готовьте вечерку, господа.

Материал подали, тем не менее, достаточно скромно. Репортер Новотный, совершивший невозможное, и в кратчайший срок добившийся приема у высокопоставленного чиновника госдепартамента, выяснил лишь, что дама-де «только подозреваемая», и очевидно «однофамилица». Имя ее – Ламоль. И, не привыкший иметь дело с нахальными, тем более известными журналистами, – к тому же дошедшими до грани отчаяния, да и со зла (…«сам напросился!»), – служитель законности и правопорядка выдал ему и информатора по этой истории, т.е. господина Хлынова. На последнего, впрочем, у Новотного не хватило времени, – бегать, отыскивать по гостиницам. Положился же он больше на инстинкты публики, да на свой талант в подаче материала.