Чтение онлайн

Виной ли тому лилипутский рост и тщедушность комплекции, но Чарный не упускал случая показать на ком-нибудь свою власть. Нравилось ему играть роль эдакого маленького господа бога – который может и отобрать жизнь, а может наградить ею... И эти его глаза, на дне которых бултыхается мутная стоячая водица, как в затхлом колодце. Очен-но, так сказать, много говорящие, характерные глаза. В общем, с придурью в голове гражданин начальник... «А с него станется и розыгрыш затеять, – вдруг пришло Спартаку в голову. – Допустим, стало скучно, и лейтеха решил повеселиться... Хотя вряд ли... За подобный розыгрыш его самого могут взгреть по всей суровости. Кто-нибудь из конвоиров доложит кому следует... А доложить могут как нечего делать, вряд ли Чарный у солдат в уважухе, обычно таких придурков не любят ни чужие, ни свои...»

– Покурить напоследок, это дело, – сказал Спартак. Нужно было выиграть время и собраться с мыслями.

Он плавно (не дай бог резким движением вспугнуть напряженных конвоиров, могут и шмальнуть сгоряча) вывел руки из-за спины, опустил их перед собой.

– Может, угостишь своей папироской, гражданин начальник? А то на ветру, стынущими руками, боюсь, самокрутку не сверну. К тому ж напоследок охота побаловать себя чем-то поприятнее.

– Можно и побаловать. Мне что, мне не жалко, – Чарный стянул перчатку с правой руки, опустил руку в карман шинели. – А махорочку твою мы опосля приберем, не волнуйся. С куревом в лагере нынче плохо.

«Вот сейчас будет самый подходящий момент», – понял Спартак. Главное, чтоб Чарный протянул, а не бросил пачку под ноги. Рвануть за руку, прикрыться лейтехиным телом, выдрать наган из кобуры... Сержант, понятно, не оплошает, сразу начнет садить из ППШ... Ну тут уж, в общем, как повезет. Пуля, известное дело, дура.

Чарный вытащил из кармана пачку «Норда». Подумав секунду, достал папиросу себе. Прикурил от бензиновой зажигалки...

Спартак осознал, что вплотную подошел, говоря летчицким языком, к «точке невозврата» – когда уже нет возможности переиграть принятое решение и остается только действовать. На выбор Спартаку оставались считанные секунды. Или – или. Если все всерьез, если Чарный не ломает комедию, то лучшего шанса, скорее всего, не подвернется. Только как определишь, всерьез или придуривается? Могли сверху спустить приказ расстрелять бывшего летчика Котляревского с прибавочкой «сделать это по-тихому»? Да как нечего делать. И Комсомолец, мимо которого подобный приказ никак пройти не мог, не стал бы вмешиваться и спасать Спартака. Самого шлепнут, попробуй он вмешаться...

Все, Спартак принял решение.

Класть придется всех. И водителя Приходько. Тут не до жалости. Если все выгорит, в его руках окажется грузовик. Это немало. Разумеется, надо будет переодеться в энкавэдэшную форму. Жаль, лейтехина форма мала, а вот сержантский клифт как раз в десятку, его и надо будет напялить. На грузовике он постарается успеть, до того как разразится всеобщий кипеж, добраться до больнички, где лежит мать. Ну а дальше будь что будет, это уже не так важно...

Чарный затянулся, убрал зажигалку в карман, шагнул вперед, чтобы протянуть пачку Спартаку...

Вернее, собрался шагнуть... Чарного к месту пригвоздил зычный окрик сержанта:

– Стоять на месте!

Чарный в недоумении повернулся к подчиненному.

Сержант, чтобы смягчить прозвучавшую резкость, принялся торопливо объяснять:

– Опасно это, товарищ лейтенант. Не надо близко подходить. Схватит за руку, прикроется вами, придушит за горло... И чего делать?

«Вот сволочь! – со злостью подумал Спартак. – Как мысли читает». Теперь Спартаку ничего другого не оставалось, как ждать. Сейчас бросаться – чистой воды безумие, сержант наверняка срежет очередью во время броска.

– Неужто ты за меня боишься, Степанов? – Чарный с нехорошим прищуром посмотрел на подчиненного, посмевшего рявкнуть на своего начальника, и в голосе его явственно присутствовала угроза. Однако после небольшой паузы он добавил довольно миролюбиво: – Впрочем, ты прав, от этих можно ждать чего угодно.

Чарный сделал пару шажков назад, оказался даже дальше, чем был до этого, сказал, обращаясь уже к Спартаку:

– А ты ведь задумал накинуться? Признайся? Прав Степанов?

– Нет, не прав Степанов.

– Но в расход-то неохота? – продолжал допытываться Чарный.

– А кому охота, – на этот раз Спартак ответил вполне искренне.

– Страшно?

Спартак по глазам Чарного видел, какого ответа он ждет. Такой и дал:

– Страшно, конечно. Хоть и все там будем раньше или позже.

Чарный к чему-то прислушался. «А ведь верно, что-то тарахтит вдали», – услышал далекие звуки и Спартак.

– Не дрожи, Котляревский, поживешь пока, – сказал Чарный. – Не бойся, пошутил я. По другому поводу остановка, показать кое-что хочу. – Лейтенант демонстративно застегнул кобуру. Командным голосом обратился к подчиненным: – А для вас, бойцы, это была проверка готовности во внештатной ситуации. Чтоб, как говорится, были всегда готовы и бдительности не теряли, ферштейн? Будем считать, что справились. А теперь, Степанов, веди его к кабине.

Разумеется, Спартак не расслабился облегченно, услышав такие речи. Речи могли оказаться ловким ходом. На этот раз, надо сказать, весьма разумным – успокоить заключенного и шлепнуть, выбрав подходящий момент. Тем более «кое-что показать хочу» звучало весьма неубедительно. Какого черта начальнику конвоя что-то там показывать конвоируемому, простому зеку? Бред, в общем-то. «Ладно, посмотрим, ребятки, – решил Спартак. – Но пристрелить, как куропатку, я вам себя не дам, это уж не надейтесь».

Сопровождали его до кабины обычным порядком: один конвоир сзади, другой сбоку, лейтеха топает последним.

– Веди его к краю, – услышал Спартак команду Чарного.

Имелся в виду край холма, на котором они застряли. Кстати, очень удобное место, если кого задумал пустить в расход.

Прыгать вниз, катиться по склону. От подножия склона до первых деревьев всего метров пятьдесят. Какой-то шансик, что не заденут или заденут, но не насмерть, все же есть. А других вариантов не просматривается. Пока не просматривается.

Спартак оглянулся.

– Что за представление, начальник? Чего гуляем по ветру, нам в лагерь не надо?

– Ты поговори у меня! – прикрикнул Чарный. Усмехнулся: – Боишься, что шлепнем?

Ну пусть услышит, что хочет.

– Боюсь.

– Не боись, хватит уж бояться. Экий ты трусливый. А ну-ка оглянись и посмотри вниз, Котляревский! На нижнюю дорогу смотри! Сейчас появится. Ага, видишь! В оба гляди, тебе это надо обязательно увидеть!

С пригорка, на котором они находились, прекрасно просматривалась ведущая к лагерю дорога. И на ней, вырулив из-за поворота, показался грузовик – точь-в-точь такая же полуторка, на которой везли Спартака, только без брезентового верха. В кузове, широко раскинув руки и ноги, лежал совершенно голый человек. Человек был еще жив – это было заметно даже издалека. Он ерзал, выгибался дугой, одним словом, бился. По тому, как это выглядело, по окровавленным ступням и ладоням Спартак догадался – человек прибит гвоздями к доскам кузова. Происходящее выглядело хоть и понятной, но все же сценой из какой-то иной жизни. Что-то средневековое угадывалось в этом зрелище.

– Я хотел, чтоб ты это увидел, коли уж мы так удачно пересеклись на развилке, – раздался позади Спартака изрядно надоевший голос лейтенанта Чарного. – Специально для тебя сделал остановку. Хочу, чтоб врезалось тебе в мозги.

– Что это? – выдавил из себя Спартак. Любопытство пересилило лютую ненависть к мелкому сучонку в лейтенантской форме.

– Не что, а кто. Хотя уже, наверное, именно «что»... Это Микола Кривчук, знаешь такого? Бандеровец, вражина и паскуда. Таких следовало бы расстреливать на месте, а не цацкаться с ними. Их только пуля исправит. Этой сволочи страна подарила жизнь, но он оценить не смог. Организовал массовый рывок, подбив на побег своих бандеровских дружков. Недалеко, правда, учапали. Догнали. Еще сегодня утром. Правда, эта гнида сумела удрать дальше всех. Если доживет, будет иметь приятный разговор с Кумом. Но на его месте я бы постарался издохнуть побыстрее. А ты, Котляревский, если не хочешь оказаться на его месте, запомни эту картину, на всю жизнь запомни. Пусть она тебе по ночам снится. Пусть сразу приходит на ум, когда чего гнилое удумаешь.