Чтение онлайн

Как и все представители этой семьи, Винценто Змаевич был человек сильный. Будучи архиепископом Барским, католическим примасом Сербии и папским нунцием Албании и Македонии, Змаевич прославился как бесстрашный заступник христиан на османских землях, равно защищавший и католиков и православных от турецкого произвола. Произвол в своём родном городе он, конечно, вынести не мог, и добился своего перевода в маленький Пераст. Папа отпустил его туда неохотно и, понимая, что возвращаясь на родину, архиепископ рискует куда больше, чем во дворце султана, наделил его чрезвычайными полномочиями.

Для Буёвича это был тяжелейший удар. Недовольство в городе назревало давно, а теперь появился лидер, да ещё независимый от Венеции. С приездом архиепископа перащане воспаряли духом и сместили Буёвича с должности капитана города. Разумеется, венецианские покровители его не оставили, и тут же назначили комендантом перастской крепости — должность безусловно почётная, но реальной власти не имевшая. Но Буёвич вовсе не собирался расставаться с властью — он немедленно распустил местный гарнизон и сформировал личную гвардию, состоящую из всякого отребья, преимущественно, из турецких пиратов. Одновременно в залив вошла турецкая галера и встала на рейде Пераста. Вот когда стал понятен его коварный замысел: женившись на Джелле, он стал в глазах турок зятем турецкого паши и человеком, жестоко отомстившим его убийце. К сожалению, во всей этой гнусной истории, ключевую роль сыграла «несчастная сирота». С самого начала она была равноправной подельщицей Буёвича. Это она открыла ему «путь на Восток». Именно к ней на службу явились турецкие пираты. Это она расправилась с приютившей её семьей, сначала опозорив её, а потом вместе с мужем уничтожив своих названых братьев, с чудовищным цинизмом «выполнив» проклятие старого адмирала: «пусть лучше мои сыновья погибнут в море, чем будут жить с таким позором». Похоже, это была очень «гармоничная» пара.

Для перащан, в течение многих лет считавших турок своими злейшими врагами, их появление в городе было расценено как предательство. О чём открыто заявил, в своей проповеди, архиепископ Змаевич. Для Вицко это было уже действительно опасно, но вот беда, в отношении личного посланника Римского Папы, венецианские покровители, за которыми Буёвич всегда чувствовал себя как за каменной стеной, — были бессильны. И тогда он решился на убийство. Под покровом ночи убийцы прокрались к дому, в котором ночевал архиепископ, и расстреляли его из пистолетов. К счастью, архиепископ чудом остался жив, но город взорвался. На следующий день перащане собрались перед городским собором, требуя от Буёвича ответа. Тот явился в сопровождении вооруженной до зубов охраны и начал издеваться над горожанами. Те, несмотря на то, что были вооружены одними лишь кинжалами, бросились на Буёвича, и зарезали его. Как свинью. Это меткое выражение принадлежит, уже известному нам капитану Марко Мартиновичу, благодаря запискам которого, мы и знаем эту историю.

Убитые были с обеих сторон, а выяснить, кто именно вонзил кинжал в Буёвича — не представлялось никакой возможности. Поэтому, дело выглядело и квалифицировалось, как бунт, мятеж и убийство должностного лица, при исполнении служебных обязанностей. Следствие было скорым, а решение — крайне суровым: семь человек было приговорено к повешению, ещё двадцать — к пожизненному заключению, а дома всех принимавших участие в «бунте» — к сносу. А так как в то время на площади находились, по сути, все городские жители, то и сносу должны были быть подвергнуты все дома, то есть, весь город. И тогда аудитор города Пераста — младший брат архиепископа Змаевича — Матия Змаевич принял вину на себя. Он пришёл к отцам города и заявил, что это именно он убил Буёвича. На вопрос — почему, он ответил, что убил вора. Впрочем, с ним никто и не спорил, разумеется — Буёвич был вор, а убийство из личной неприязни, сразу снимало обвинение в бунте и все его последствия. Город теперь мог выдохнуть — снести его больше никто не мог. Но перед отцами города стоял весьма деликатный вопрос: что делать с «убийцей». С одной стороны, все понимали, что он спас город и многих людей от верной гибели. С другой — что за это, по венецианским законам, ему самому грозит смерть.

К счастью, кто-то вспомнил, что в тот день дул Юго — сильный южный ветер, зарождающийся где-то в пустынях Северной Африки, несущий дождь и мелкий красный песок. В Италии его ещё называют Сирокко, а на востоке — Хамсин. Ветер, действительно, очень коварный, а на море, так просто смертельно опасный. Для всех. Только не для несчастного Матия. Ему-то он как раз спас жизнь. Согласно старым бокельским судебным уложениям считалось, что этот ветер вызывает у людей временное умопомрачение, иначе — «полоумие», и соответственно, за преступления, совершенные в то время когда он дует, назначалось половинное наказание. Правда, ещё стоял вопрос что такое — половина от смерти? Но отцы города быстро нашли ответ и на это.

Матия Змаевич казнен не был. Он был изгнан из родного города с запретом, под страхом смертной казни, появляться во владениях Венецианской республики. И он пустился в путь, покинув, как оказалось навсегда, всё своё: дом, наследство и отечество, своё море со своими кораблями, свой город и всю свою прежнюю жизнь, а также свою жену и трёх своих маленьких дочерей.

Так как дело больше не шло о бунте, венецианским властям пришлось согласиться с решением Городского совета, но за это они потребовали от города увековечить память Буёвича. Горожане это условие выполнили, но тоже, как будто на половину. Они установили на месте его гибели памятную плиту но, как бы памятуя, что о мёртвых говорят либо хорошее — либо ничего, не написали на ней ничего — ни единого слова.

История тоже предпочла избавиться от убитого капитана, как от испорченного товара — вычистив его имя со своих страниц, в отличие от его противников Змаевичей, прочно вошедших в историю, — мало какая семья на свете удостоилась чести быть представленной в энциклопедии сразу четырьмя своими представителями. А о кавалере же Вицко Буёвиче напоминают лишь: пустая каменная плита на стене дома, возле которого он испустил дух, здание городского музея, с балкона которого, он когда-то сбросил архитектора, да хранящийся в нём портрет, с прекрасно прописанными латами, мехами, бархатом и шёлком, но с совершенно неразличимым от времени лицом.

Картинка: Сквозь резную барочную раму венецианского зеркала мы видим отражение серебристо-серой мостовой, на которой, среди фиолетовых теней, лежит кавалер Вицко Буёвич. Над ним склонились, словно сошедшие с картины Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», горожане Пера ста. С неистребимым интересом к устройству человеческого тела, они разглядывают внутренности свежезарезанного капитана. Тяжелыми волнами струится чёрный бархат, тускло мерцают кинжалы, в перерезанном горле клокочет неестественно-алая, местами чёрная, кровь. Всё нестерпимо-красиво, почти до омерзения. Съёмка в стиле позднего Гринуэя.

Но, наша история, стремится всё дальше, навсегда оставляя за спиной маленький Пераст, а перед нами, как и перед нашем героем, открывается огромный мир, с его событиями и страстями, на фоне которых, трагедия, приключившаяся с ним на берегах Боко-Которского залива, кажется лишь прелюдией к его настоящей, подлинной жизни.

На этом месте мы сделаем «стоп-кадр» — для того чтобы немного поговорить о великом искусстве писать сценарии.

Буду откровенен: знаю я очень мало, а понимаю ещё меньше, поэтому, вряд ли могу считаться экспертом, в какой-либо области знаний, тем более в таком сложном и таинственном предмете как сочинение сценариев. Поэтому, я в своих суждениях могу полагаться только на мнение людей сведущих, настоящих профессионалов своего дела. Так вот, по мнению этих людей — хорошим тоном великого сценарного искусства считается специально вставить в сценарий парочку заведомо «непроходных» сцен, как правило, не имеющих прямого отношения к основному сюжету. Делается это исключительно для того, чтобы босс киностудии мог эту парочку сцен спокойно вычеркнуть, реализовав тем самым свою жажду к сокращениям и экономии, не нанеся, при этом, большого вреда сценарию фильма. Такие сцены имеют даже специальное название — «Shoddy fram», что переводится с английского толп как «Дрянной кадр», толп как «Фальшивая сцена».

Ну, раз так полагается, что же я могу поделать, кроме того, как вставить в наш сценарий Shoddy fram — на ваше усмотрение, разумеется.

Итак: у Вицко и Джеллы Буёвич был сын Стефан. Не могу сказать, что у него было счастливое детство. Когда Стефану было пятнадцать лет, на его глазах убили отца. Его мать в Перасте ненавидели и презирали. А пострадавших от козней его родителей был, почитай, весь город. Всё это могло быть благодатным полем для того, чтобы из него вырос закомплексованный злодей, вроде Мордаунта из книги Александра Дюма «Двадцать лет спустя», ненавидящего весь мир, включая себя самого. Но — Бог милостив — вышло всё совсем наоборот В отличие от своих родителей, Стефан Буёвич был человек совершенно иного порядка. От отца он унаследовал только храбрость, а всем другим — мужеством, честностью и справедливостью, больше походил на своего приёмного дядю — Матиа Змаевича. Когда ему исполнилось двадцать пять лет, он отправился в Россию, и принёс Змаевичу свои извинения. Поступок не только мудрый и справедливый, но и опасный, учитывая то, что в глазах Венецианской республики, Матиа всё ещё был государственным преступником. Своей добротой и справедливостью Стефан быстро завоевал симпатии перащан, и к тому времени, о котором пойдёт наш рассказ, был одним из самых уважаемых граждан города. О том, как он стал главным героем одного очень важного для Пераста события, вошедшего в его историю под название «Дело Грило», и будет мой рассказ.