Чтение онлайн

Каждый из нас представил Измайловские бани, после парной – чай или пиво «Жигулевское», разговор по душам, а Сан Саныч не сдержался:

– После бани хоть хлястик от кальсон продай, но выпей!

Каждый день в переполненном вагоне метро я добирался до станции «Бауманская», а затем по эскалатору, минуя стоящих пассажиров, торопливо поднимался к остановке трамвая. Заветный 37-й прибывал на остановку переполненный, настырным пассажирам удавалось втиснуться в салон или повиснуть на поручнях.

«Нет бы встать пораньше и не создавать столпотворения, спят до последнего» – так наверняка рассуждал не только я, но если мне не удастся вскочить в вагон, то я опоздаю на лекцию или пропущу семинар. А этого никак нельзя допустить. Использую то, чему я был обучен с детства.

У нас было такое озорство. На городских маршрутах появились новые львовские автобусы. Когда наступали сумерки, мы цеплялись за крохотные желобки, становились на задние бамперы и сквозь стекло заглядывали в салон, пассажиры громогласно требовали остановить транспорт и наказать злостных нарушителей. На очередной остановке водитель резво покидал кабину и отгонял нас от автобуса; мы ждали обратного рейса, чтобы добраться таким же образом, на дармовую, до места, с которого начинался опасный маршрут.

Мне не составляло труда прицепиться к вагону, к тому же исключалась проверка контролером билета. Если уж совсем не получалось, приходилось энергичным шагом, переходящим в бег, спешить к проходной, расстояние было небольшое. Спрос на трамвай возрастал в непогожие дни или в зимнюю стужу, неубранный снег забивался в ботинки, таял, оставляя белые линии соли, которые с трудом удалялись, ветер морозил лицо и уши. Головной убор старались не носить, он доставлял хлопоты, в раздевалке было установлено правило: шапку запихивать в рукав верхней одежды или держать при себе, путешествуя по аудиториям. Кроличья шапка была общедоступной, пыжиковая для нас была мечтой гардероба, в том и другом случае она легко терялась, проще было отказаться от нее.

Местные органы власти искали пути снижения одновременного прибытия людей на «Бауманскую». К началу девятого к станции метро стекались большие потоки студентов МВТУ, Московского энергетического института, Московского областного педагогического института. Кроме того, на улицах Бауманская и Радио размещались крупные научные предприятия: Конструкторское бюро Туполева, Институт черной металлургии, Научно-исследовательский институт авиационных материалов.

Вспоминает проректор училища Бобков.

– Ко мне обратился ректор Николаев: «Евгений Иванович, приглашаю вас сходить на станцию метро «Бауманская». – «А что такое, Георгий Александрович?» – «Мне позвонило городское начальство, просит перенести срок начала учебных занятий в училище на час раньше или на час позже…» (Занятия у нас начинались в 8:30.) – «Почему же просят сдвинуть на 7:30 или 9:30?»

– Мы дважды приходили с ректором, – продолжает Бобков, – стояли на платформе, смотрели, как работают эскалаторы. Конечно, они были загружены. Но все же выполнять просьбу городского руководства мы не стали по двум причинам. Первая: если начинать на час раньше, то это оторвет час ото сна у студентов, которые жили в отдаленном общежитии на станции Ильинская Рязанской железной дороги…

– В котором часу должны были вставать студенты?

– В пять утра, наверное.

– Но это же невозможно!

– А на час позже тоже нельзя, потому что у нас вечерний факультет, который и так заканчивал учебу где-то в десять вечера. Поэтому мы сказали ректору: нельзя. Да, говорит он, наверное, нельзя. И мы просьбу властей не выполнили.

Проходная была широко открыта, втереться в сплошной студенческий поток и, показывая подобие пропуска, проникнуть в училище почти всегда удавалось, за исключением дежурства Володи. У него был особый талант из толпы выхватить того единственного, у которого отсутствовал пропуск. Его имя было увековечено в неформальном гимне, внешне он был похож на почтальона Печкина, длиннополое пальто, шапка набекрень, с приподнятым «ушком», стоптанные башмаки.

Створки ворот распахнуты, студенческая масса в три-четыре ряда непрерывным потоком стремится успеть к началу занятий. Володя всматривается и по одному ему известному признаку задерживает студента, у которого отсутствует пропуск.

Но что такое проехать на трамвае, вцепившись в его задний борт, или прошмыгнуть мимо Володи по сравнению с семинаром Куракиной по математике.

Сейчас мы решаем дифференциальные уравнения, вскоре вплотную подойдем к интегральным исчислениям.

Математичка, уравновешенная, стройная, в очках в тонкой золотистой оправе, образцово преподавала предмет. Ее лицо редко посещала улыбка, одна непреклонность и суровость. Она вглядывалась всегда пристально и пронзительно. Сначала она проходила по рядам и спрашивала, почему студент не решил ту или иную задачу: не сумел или не было времени? Затем она мелом писала на доске условие задачи, обходила студентов и смотрела, как мы искали решение. По ходу объясняла типичные ошибки. Да что говорить… не хотелось попасть к ней на сдачу экзамена. Московские школьники дифференциальные исчисления успешно освоили ранее, а нам, прибывшим с окраин, надо было начинать с азов. Это я на первом ее семинаре сознался в том, что вступительный экзамен сдал на отлично, а затем предложенный ею ребус не знал, как разгадать.

Вслед за математикой маячит начертательная геометрия, никак не могу с ней сладить, она требует пространственного воображения, которым природа меня обделила. Система преподавания у нашего педагога была проста, кратка, и требовательна она была до ужаса. Войдя в аудиторию, она непременно должна была найти уже готовыми все приспособления для лекции: начищенную до блеска классную доску, чистую, слегка влажную губку и несколько мелков, тщательно отточенных в виде лопаточек и обернутых в белые ровные бумажки.

Она брала мелок, подходила с ним к доске и странным, повелительным, беглым голосом произносила:

– Не всякое изображение предмета на листе бумаги позволяет точно определить его геометрическую форму. Изображения, построенные по правилам, изучаемым в курсе начертательной геометрии, позволяют мысленно представить формы предметов, их взаимное расположение в пространстве, определить размеры, исследовать геометрические свойства.

Затем она замолкала и начинала быстро чертить на доске профиль и фас детали в проекции на плоскость, приписывая с боков четкие обозначения. Когда чертеж был закончен, преподавательница отходила от него и вставала так, чтобы ее работа была видна всей аудитории, она отличалась такой прямизной, чистотой и красотой, какие доступны только при употреблении хороших чертежных приборов. Занятия завершались тем, что лекторша, вооружившись длинной тонкой указкой, показывала все отдельные части чертежа и называла их размеры. Студенты обязаны были карандашами в тетрадях перечерчивать чертежи, изложенные на классной доске. Она редко проверяла их. Но случалось, внезапно пройдя вдоль ряда парт, она останавливалась, показывала пальцем на чью-нибудь тетрадку и самым строгим парламентским тоном спрашивала: «Мост? Перила для лестниц?»

Я никак не мог повторить изображение, мне не удавалось видеть предметы в проекции на плоскость. Устранить геометрическое неведение мне помог старший брат: он брал картошку или глину и показывал элементы деталей.

– Представь себе, – говорил он, – тебе предстоит заказать мастеру изготовление вот этой коробочки, точно такой же по качеству и по размерам. Ты приходишь к мастеру, говоришь: «Сделайте мне коробочку» – и называешь размеры: длину, ширину и высоту. Но чтобы заказ лучше удержался в его памяти, ты берешь лист бумаги и карандаш, чертишь коробочку и наносишь размеры, подписав: длина, ширина, высота.

Для тренировки пространственного воображения, развития элементов инженерного творчества он усложнял задачу: найти линию пересечения плоскостей, заданных следами, и подробно излагал методику поиска искомой линии.

Кафедра начертательной геометрии и черчения славилась не только графической дисциплиной, но и яркой личностью заведующего, Арустамова Христофора Артемьевича. Его знали все студенты. Зимой он носил шубу из волчьего меха. Высокий пожилой мужчина, как нам тогда казалось, производил суровое впечатление, не дай Бог попасть к нему на зачет или экзамен! Учил он нас очень серьезно и требовательно, так как был глубоко убежден (и это совершенно справедливо), что без полного овладения его тонкой специальностью невозможно само существование инженера-конструктора. Пока не разовьешь свое пространственное воображение, пока не научишься во всех подробностях видеть и изображать самые сложные детали, пока не начнешь достойно делать листы, писать шрифты и все, что необходимо, причем правильно и красиво (обязательно красиво!), – ты не инженер-конструктор.