Чтение онлайн

Однако и 51 батальон наносил огромный ущерб стране, где шла война. Отсюда и такое количество жертв среди афганского населения — около (или более) миллиона.

В заключительной фазе войны с участием ОКСВ важным фактором стало все более широкое применение моджахедами ПЗРК «Стингер». В специальном докладе армии США [8] по этому поводу говорилось даже, что применение ракет «Стингер» «изменило характер боя» и стало «решающим оружием войны». В докладе утверждалось, что за период с сентября 1986 года по февраль 1989 года афганскому сопротивлению было отправлено до тысячи ракет «Стингер». Приводились характеристики этого вида вооружений: ракета весит 34,5 фунта, запускается с плеча, максимальная дальность ее полета — 3,1 мили.

Если верить этому же документу, то партизаны сбили 269 самолетов и вертолетов в результате 340 запусков этих ракет, то есть в среднем процент попадания составил 79 %, «что является необычайно высоким уровнем по американским стандартам». В докладе указывается, что даже после того, как Советы стали использовать ложные тепловые цели и другие контрмеры, партизаны продолжали сбивать самолеты. Они научились устраивать засады вдоль известных авиамаршрутов.

Также говорится, что другой урок, извлеченный из войны в Афганистане, состоял в том, что господство в воздушном пространстве имеет такое же жизненно важное значение в партизанской войне «малой интенсивности», как и в обычной войне. В докладе сделан вывод, что после введения в бои «Стингеров» партизаны смогли транспортировать и эффективно использовать другое оружие, такое, как минометы, противотанковые снаряды и безоткатные орудия.

Выше мы рассказывали о том, что из себя представлял популярный полевой командир Ахмад Шах Масуд. Здесь же хочется представить другого известного деятеля вооруженной оппозиции, известного под именем Туран (капитан) Исмаил-хан. Как и Ахмад Шах, он отличался умелыми действиями против советских войск и правительственной армии.

Родился этот человек в 1950 году в уезде Шинданд (провинция Герат). После окончания лицея учился в военном училище в Кабуле. В 1974 году был направлен для прохождения службы в зенитное подразделение 17-й пехотной дивизии, дислоцированной в Герате. Тогда, как отмечают его сослуживцы, Исмаил не занимал определенной политической позиции и не был особенно истовым мусульманином. Его партизанская карьера началась в марте 1979 года во время знаменитого гератского мятежа, когда Исмаилу посчастливилось сбить один из штурмовиков, участвовавших в бомбардировке восставшей дивизии. Это сразу сделало капитана заметной фигурой. После подавления мятежа он ушел к моджахедам, в группу Камаля Гульбагаза («Исламское общество Афганистана»), действовавшую вблизи Герата. Начинал как рядовой моджахед, однако со временем его военные знания, грамотность и дисциплинированность были замечены и оценены. Сам глава ИОА профессор богословия Б. Раббани, подыскивая достойного кандидата на роль местного эмира, несколько раз встречался с бывшим зенитчиком и в итоге именно на нем остановил свой выбор. В Пакистане Туран Исмаил был представлен военным советникам из США.

Став эмиром от ИОА на западе Афганистана (в его «зону ответственности» входили семь провинций), Исмаил к началу 1985 года превратился в грозного противника госвласти. По популярности и по наносимому им урону он занимал второе место в «табели о рангах» среди всех полевых командиров после Ахмад Шаха Масуда.

Люди, близко наблюдавшие Исмаила, также отмечали, что это правоверный мусульманин: не курит, не пьет, не нюхает «травку».

Структура его подразделений предусматривала наличие нескольких отделов (или департаментов): политического, разведки и контрразведки, финансового, пропаганды и агитации, кадров. Высшим органом явился совет эмиратства. Наибольшим влиянием в середине 80-х Туран Исмаил пользовался в провинции Герат, где контролировал почти все уезды и значительную часть провинциального центра. В 1986 году здесь насчитывалось до 5 тысяч членов ИОА, под ружьем постоянно находились до трех тысяч из них.

Точно так же, как и Ахмад Шах, Исмаил сумел внедрить своих людей в органы госбезопасности, имел агентуру и в штабе 17-й пехотной дивизии. Таким образом, он был прекрасно осведомлен обо всем том, что замышлялось против него в Герате. Ему ничего не стоило добыть запасные детали для трофейной советской техники и оружия. Только в отличие от своего партнера Исмаил-хан никогда не вступал в переговоры с госвластью и советскими представителями. Он действительно был самым настоящим «непримиримым».

Из дневника В. Снегирева: Ночная поездка в район кишлака Мирбачакот.

Лязг гусениц. Пыль. Броня. Бегущий впереди колонны на привязи со связанными сзади руками местный подросток Гулям Сахи. Он выполняет роль наводчика.

Встающее солнце. Жерла тяжелых пушек — беспощадные, мертвые, изрыгающие смерть. Задранные хоботы минометов, сеющие смерть. Шакальи силуэты боевых вертолетов, рыскающие по небу и несущие смерть. Танки в пшеничных полях.

И ясное, сразу жаркое утро.

Все деревни на огромном пространстве окружены броней. Редкие выстрелы.

Первый пленный. Наводчик опознал в нем врага. Афганец одет прилично. Оружия при нем нет, есть какие-то потертые справки. С ним разговаривают хадовцы — ласково, почти по-товарищески.

Глаза арестованного — белесые, выцветшие, в них — любопытство, наивный какой-то свет. Он и трое хадовцев сидят на обочине, беседуют. При моем появлении все дружески мне кивают. Хорошая, добрая компания. «Вы кто?» — наивно спрашиваю я. «Друг, — радостно отвечает он. — Я друг». Это хорошо, что друг. Хорошее солнечное утро, и рядом друзья. А пушки в посевах — это нелепость.

Сидевший слева от пленного полуобнял его и что-то доверительное говорит, нашептывает ему. Второй заходит сзади, неторопливо снимает с головы пленного чалму, разматывает ее, скручивает жгутом. Набрасывает ему на горло. Стягивает. Сильнее. Еще сильнее.

Хорошая дружеская компания. Все улыбаются, кроме пленного, который хрипит и выдавливает только одно слово: «Салам». Его глаза вылезают из орбит. «Салам», — хрипит он, будто уже здоровается с аллахом.

Щебечут птицы, и солнце празднично сияет полям, деревням и рощам.

…Дневниковые записи часто оставляют тягостное впечатление. Случайно ли оно? Можно ли считать все увиденное и с тех пор навсегда впечатанное в мою память нетипичным для афганской войны? Нет, отвечаю я на этот вопрос. Я никогда не страдал болезненным воображением, а мое зрение никогда не выискивало в окружающей жизни только черные краски.

Та запись сделана неподалеку от Баграма. Здешняя «зеленка» — обширная зона садов и виноградников — все годы войны оставалась очагом напряжения. Отсюда небольшие отряды «духов» внезапно налетали на дорогу Кабул — Саланг, на авиабазу, отсюда обстреливали расположенные в окрестностях гарнизоны наших и афганских войск. Баграмская «зеленка» смыкалась с чарикарской, а дальше было рукой подать до знаменитого Пандж1иерского ущелья. Так что приток свежих сил, оружия и боеприпасов баграмским отрядам был гарантирован, и потому война там не прекращалась ни на день.

Хотя только ли поэтому? Обратим внимание: в районе Баграма, где в ограниченной горными хребтами долине дислоцировалась уйма войск, в этом нашпигованном оружием районе все девять лет человеческая мясорубка действовала практически безостановочно. Казалось, должно быть наоборот: тысячные массы солдат, скопление брони должны были явиться гарантом мирной жизни, должны были устрашить, отрезвить «духов». Нет… Партизанская война, вспыхнув сразу после ввода наших войск, не утихала до самого конца.

И так происходило не только здесь. За редким исключением война ожесточеннее всего была именно там, где находились наши солдаты. Чем больше солдат, тем больше было стрельбы, тем сильнее служили они раздражающим фактором, тем больше потерь, тем беспокойнее становилась жизнь мирного населения. Так было и под Кундузом, и под Кандагаром, и под Гератом…

Война рождала войну, получался заколдованный круг.

В баграмской дивизии мне предложили встретиться с захваченным накануне возле кишлака террористом. Я в то время уже начинал потихоньку избавляться от блаженного убеждения насчет существования «белых» и «красных», «врагов» афганского народа и его «друзей». А ведь еще год назад весь здешний мир был у меня строго поделен надвое: по эту сторону баррикады находились те, кто за революцию, а значит, за счастье для своей родины, по другую сторону — те, кто против.