Чтение онлайн

– В Лондоне Тиндейлу было бы спокойнее, – говорит Мор. – Здесь его оберегали бы вы, защитник заблуждений. Только посмотрите, что творится в Германии. Вы видите, Томас, к чему ведет нас ересь? Она ведет в Мюнстер.

В Мюнстере власть захватили сектанты, анабаптисты. Худший кошмар – когда просыпаешься, парализованный, и думаешь, что умер, – счастье по сравнению с тем, что творится там. Городских старшин выбросили из ратуши, их место заняли воры и безумцы, объявившие, что пришли последние дни и все должны креститься заново. Несогласных выгнали за городские стены, нагишом, умирать на снегу. Теперь город осажден собственным князем-епископом, который надеется взять защитников измором. Защитники, говорят, по большей части женщины и дети; их держит в страхе портной по фамилии Бокельсон, недавно короновавший себя королем Иерусалимским. По слухам, Бокельсон и его присные установили многоженство, как предписывает Ветхий Завет, и многие женщины предпочли смерть на виселице или в реке изнасилованию по Авраамову закону. Под видом того, что все теперь будет общее, «пророки» творят разбой среди бела дня. Говорят, они захватили дома богачей, сожгли их письма, изрезали картины, пустили искусные вышивки на половые тряпки и порвали все документы, кто чем владеет, чтобы не вернулись старые времена.

– Утопия, – говорит Кромвель, – не правда ли?

– Я слышал, они жгут книги из городских библиотек. Сочинения Эразма сгорели в пламени. Какими дьяволами надо быть, чтобы жечь милейшего Эразма? Но без сомнения, без сомнения, – кивает Мор, – порядок в Мюнстере скоро восстановят. Филипп Гессенский – друг Лютера; уж конечно, он одолжит доброму епископу пушки и пушкарей. Один еретик уничтожит другого. Братья передрались, вы видите? Как бешеные псы, пускающие слюну, рвут друг другу кишки при встрече.

– Я вам скажу, чем все закончится в Мюнстере. Кто-нибудь из осажденных сдаст город.

– Вы так думаете? У вас такой вид, будто вы хотите предложить пари. Увы, я и прежде не имел обыкновения биться об заклад, а теперь еще и король забрал все мои деньги.

– Такой человек, портной, забирает власть на месяц-два…

– Суконщик, сын кузнеца, забирает власть на год-два…

Он встает, подхватывает плащ: черная шерсть, мерлушковая подкладка. Мор сверкает глазами: ага, я обратил вас в бегство. И тут же, обычным тоном, словно гостю после обеда: неужто вам уже пора? Может, побудете еще?

Вскидывает подбородок.

– Так я больше не увижу Мэг?

В голосе пустота, боль, пробирающая до сердца. Кромвель отворачивается, говорит буднично:

– Вам надо произнести несколько слов. Вот и все.

– А. Просто слова.

– Если вы не хотите произносить, я их напишу. Поставите снизу свое имя, и король будет счастлив. Я отряжу свою барку, вас доставят в Челси, к причалу на краю вашего сада – не на что смотреть в это время года, как вы сказали, зато каким теплым будет прием! Леди Алиса ждет – уже одна ее стряпня сразу вернет вам силы, – Алиса стоит рядом с вами, смотрит, как вы едите, и едва вы утираете рот, хватает вас на руки, целует в жирные от баранины губы, ах, муженек, как же я по тебе соскучилась! Она несет вас в спальню, запирает дверь, прячет ключ в карман и рвет с вас одежду, пока вы не остаетесь в одной рубашке, из-под которой торчат худые белые ноги, – что ж, согласитесь, тут женщина в своем праве. На следующий день – только вообразите! – вы поднимаетесь до рассвета, спешите в привычную келью, бичуете себя, требуете принести хлеб и воду, а к восьми утра вы уже в своей власянице, поверх накинут старый шлафрок – тот самый, кроваво-красный, с прорехой… ноги на скамеечке, и единственный сын приносит вам почту… ломаете печать своего возлюбленного Эразма… А прочтя письма, вы сможете – скажем, если не будет дождя – пойти к своим птицам, к своей лисичке в клетке и сказать им: я тоже был узником, а теперь я на воле, потому что Кромвель показал мне выход… Разве вы этого не хотите? Разве вы не хотите вернуться домой?

– Вам надо написать пьесу, – говорит Мор восхищенно.

Кромвель смеется:

– Может, еще напишу.

– Это лучше Чосера. Слова. Слова. Просто слова.

Он оборачивается. Смотрит на Мора. Как будто освещение переменилось. Открылось окно в страну, где дуют холодные ветры его детства.

– Та книга… Это был словарь?

Мор хмурится.

– Простите?

– Я поднялся по лестнице в Ламбете… минуточку… Я взбежал по лестнице в Ламбете, неся вам питье и пшеничный хлебец на случай, если вы ночью проснетесь и захотите есть. Было семь вечера. Вы читали, а когда подняли голову, прикрыли ее руками, – он раскрывает ладони крыльями, – словно защищая. Я спросил вас, мастер Мор, что в этой большой книге? А вы ответили, слова, слова, просто слова.

Мор склоняет голову набок.

– Когда это произошло?

– Думаю, мне было лет семь.

– Чепуха, – искренне говорит Мор. – Мы не были тогда знакомы. Хотя… – хмурит лоб, – вы, наверное, были… а я…

– Вы собирались в Оксфорд. Вы не помните, да и с какой стати? – Кромвель пожимает плечами. – Я подумал, вы надо мной посмеялись.

– Вполне возможно, – говорит Мор. – Если эта встреча и впрямь была. А теперь вы приходите сюда смеяться надо мной. Говорите про Алису. Про мои худые белые ноги.

– Полагаю, это все же был словарь. Вы точно не помните?.. Что ж… моя барка ждет, и я не хочу держать гребцов на холоде.

– Дни здесь очень длинные, – говорит Мор. – А ночи еще длиннее. У меня болит в груди. Дышать тяжело.

– Так вперед, в Челси! Доктор Беттс придет с визитом: ай-ай-ай, Томас Мор, до чего вы себя довели! Зажмите нос и выпейте эту гадкую микстуру…

– Иногда мне кажется, что я не увижу утра.

Кромвель открывает дверь.

– Мартин!

Мартину лет тридцать, светлые волосы под беретом заметно поредели, лицо худощавое, улыбчивое. Мартин родился в Колчестере, в семье портного, читать учился по Евангелию Уиклифа, которое отец хранил на крыше под соломой. Это новая Англия; Англия, в которой Мартин может вытащить старую книгу и показать соседям. У него есть братья, все – евангельской веры. Жена вот-вот должна разродиться третьим.

– Есть новости?

– Пока нет. Но ведь вы согласитесь быть крестным? Томас – если мальчик, если девочка – то как назовете, сэр.

Рукопожатие, улыбка.

– Грейс, – говорит он. От него ожидается денежный подарок – обеспечить ребенку будущее. Он снова поворачивается к больному, который теперь сгорбился за столом.

– Сэр Томас говорит, по ночам ему трудно дышать. Принесите ему тюфяки, подушки, что найдете, – пусть сидит, если так легче. У него должны быть все возможности дожить до того, чтобы одуматься, выказать верность королю и вернуться домой. А теперь, желаю вам обоим доброго вечера.

Мор поднимает глаза.

– Я хочу написать письмо.

– Конечно. Вам принесут бумагу и чернила.

– Я хочу написать Мэг.

– В таком случае напишите ей что-нибудь человеческое.

Письма Мора чужды обычному человеческому. Они адресованы Мэг, но рассчитаны на друзей в Европе.

– Кромвель!..

Голос Мора разворачивает его назад.

– Как королева?

Мор всегда точен, никогда не назовет королевой Екатерину. Вопрос означает: как Анна? Но что тут можно ответить? Он выходит за дверь. В узком окошке сизая мгла сменилась вечерней синью.

Он слышал ее голос из соседней комнаты: тихий, неумолимый. И гневные крики Генриха: «Это не я! Не я!»

Во внешней приемной Томас Болейн, монсеньор: узкое лицо напряжено. Рядом прихлебатели Болейнов, переглядываются: Фрэнсис Уэстон, Фрэнсис Брайан. В углу, пытаясь выглядеть как можно более незаметным, лютнист Марк Смитон – он-то что здесь делает? Не вполне семейный конклав: Джордж Болейн в Париже, ведет переговоры. Родилась мысль выдать двухлетнюю принцессу Елизавету за сына французского короля; Болейны всерьез считают, что у них это получится.

– Какое событие так огорчило королеву? – спрашивает он удивленно, словно в остальное время она – спокойнейшая из женщин.

Уэстон отвечает:

– Леди Кэри… она, так сказать…

Брайан фыркает:

– Брюхата очередным бастардом.

– Хм. А вы не знали? – Приятно видеть их потрясенные лица. – Я думал, это дело семейное.

Брайанова повязка ему подмигивает – сегодня она ядовито-желтого цвета.

– А вы, должно быть, очень внимательно за ней следили, Кромвель.

– В чем я, увы, не преуспел, – говорит Болейн. – Она говорит, отец ребенка – Уильям Стаффорд, и она за ним замужем. Вы знаете этого Стаффорда?