Введение в Культуру Критики
Шрифт:
Линдберг верил, что для продолжения доминирования над другими расами и чтобы остановить неисчислимые легионы не-белых, которые являются подлинной долговременной угрозой, белые должны объединиться. Линдберг не был Нордистом. В течение длительного времени он вынашивал идею, что Россия должна стать белым бастионом против Китая на Востоке. Он пропагандировал расовый альянс среди белых, основанный «на Западной Стене расы и оружия, которая способна сдержать как Чингисхана, так и инфильтрацию низшей крови; воздвигнутую на английском флоте, германской авиации, французской армии, [и] американской нации» (стр. 66). Однако Советский Союз при коммунистах был отвратителен: «Я говорю вам, что я сто раз предпочту увидеть мою страну в союзе с Англией, или даже Германией со всеми ее недостатками, чем с жестокостью, безбожием, и варварством Советской России. Каждый гражданин Америки, каждый христианин и каждый гуманитарий в этой стране обязан сопротивляться альянсу между Соединенными Штатами и Россией» (Берг 1999, стр. 422). Совершенно ясно, что Линдберг рассматривал зверства, учиненные Советской Россией, как намного более чудовищные, чем совершенные нацистской Германией.
В своей знаменитой речи от 11 сентября 1941 года, Линдберг утверждал, что евреи являются одной из главных сил, пытающихся втянуть США в войну, вместе с администрацией Рузвельта и британцами. Линдберг отметил, что еврейскую реакцию на нацистскую Германию можно понять, учитывая преследования, «достаточные, чтобы сделать врагом любую расу». Он утверждал, что от евреев происходит «величайшая опасность для этой страны, из-за большой доли их собственности и влияния в нашем кинематографе, нашей прессе, нашем радио, и нашем правительстве». И, наиболее противоречиво, он заявил, «Я говорю, что лидеры как британской, так и еврейской рас, в силу причин, насколько понятных с их точки зрения, настолько же нежелательных с нашей; в силу причин, которые являются не-американскими, желают втянуть нас в войну» (Берг 1999, стр. 427).
Речь Линдберга была встречена потоком оскорблений и ненависти, беспрецедентным в американской истории в отношении публичной фигуры. За одну ночь Линдберг превратился из культурного героя в морального парию. Хотя еврейское влияние в средствах массовой информации и правительстве было настолько же сложно измерить в то время, как и сегодня, но оно без сомнения было значительным, и озабоченность этим влиянием составляло часть анти-еврейского сентимента того времени. В буклете, опубликованном в 1936 году, редакторы журнала Fortune пришли к выводу, что главными источниками еврейского влияния в прессе были еврейский контроль двух основных радиосетей и кинематографические студии Голливуда (редакторы Fortune 1936). Они заключили, что «самое большее, половина средств влияния на общественное мнение и вкусы публики в Америке находятся в еврейских руках» (стр. 62) — весьма примечательное число, учитывая, что евреи составляли примерно 2–3% населения [США] и большинство евреев были иммигрантами первого или второго поколения. Короткий список еврейской собственности или управления крупнейшими средствами массовой информации в тот период включал New York Times (наиболее влиятельная американская газета, принадлежавшая семье Сульзбергер), New York Post (Джордж Бэкер), Washington Post (Юджин Мейер), Philadelphia Inquirer (М. Л. Анненберг), Philadelphia Record и Camden Courier-Post (Дж. Дэйвид Стерн), Newark Star-Ledger (С. Ай. Ньюхауз), Pittsburg Post-Gazette (Пол Блок), CBS (ведущая радиосеть, принадлежавшая Вильяму Пэйли), NBC (возглавляемая Дэйвидом Сарноффом), все крупнейшие кинематографические студии Голливуда, Random House (самое влиятельное и важное книжное издательство, владелец Беннетт Церф), и доминантное положение в популярной музыке (2). Радиокомментатор Волтер Винчелл, чья слушательская аудитория включала десятки миллионов и кто конкурировал с Бобом Хоуп за титул наиболее популярного радиоведущего, верил, что оппозиция интервенции «была бессознательной, некой формой измены» (Габблер 1995, стр. 294). Винчелл, «знаменосец интервенционизма», был евреем. В тот период он поддерживал тесные связи с Антидиффамационной лигой (АДЛ), предоставлявшей ему информацию о деятельности изоляционистов и сторонников нацистов, которую он потом использовал в своих репортажах и газетных статьях (Габлер 1995, стр. 294–298).
Не является секретом, что кинематографическая индустрия действительно вела пропаганду против Германии и за вступление Америки в войну. В мае 1940 года, студия Warner Brothers протелеграфировала Рузвельту, что «лично мы хотим сделать все, что в нашей власти внутри кинематографической индустрии, чтобы, используя говорящий экран, показать американскому народу все величие того дела, ради которого свободные народы Европы идут на столь огромные жертвы» (Габлер 1988, стр. 343). Позже, в 1940 году, Джозеф П. Кеннеди потребовал от голливудской кинематографической элиты прекратить пропаганду войны и выпуск анти-нацистских фильмов, пригрозив опасностью роста антисемитизма. Непосредственно перед речью Линдберга в Дес-Мойнсе, сенатор Джеральд Най заявил, что рожденные за рубежом владельцы голливудских студий «демонстрируют яростную враждебность в отношении развития определенных событий за рубежом» (Габлер 1988, стр. 344–345). Представители кинематографической индустрии, осознав, что у них есть поддержка рузвельтовской администрации, аггрессивно защищали свою деятельность по «просвещению Америки о национальной угрозе» (3).
В одной из своих лекций для Военного армейского колледжа США, гарвардский историк Вильям Лангер заявил, что растущее отрицательное настроение публики в отношении нацистской Германии вызвано «еврейским влиянием» в средствах массовой информации:
«Необходимо принять тот факт, что некоторые из наиболее влиятельных американских газет находятся под еврейским контролем, и, я полагаю, если бы я был евреем, то я бы воспринимал нацистскую Германию так же, как ее воспринимают евреи, что совершенно неизбежно привело бы к специфическому акцентированию новостей. Например, когда я читаю Нью-Йорк Таймс, мне становится совершенно очевидно, что каждое маленькое несчастье, а, в конце концов, в стране с 70-ти миллионным населением ежедневно происходит много маленьких несчастий, представляется читательской аудитории как значительное событие. События же положительного характера преуменьшаются или высмеиваются. Так, тонко и незаметно, у публики культивируется образ, что в немцах нет совершенно ничего хорошего». (Бендерский 2000, стр. 273)
Примечательно, что Chicago Tribune была «осмотрительна в отношении еврейского вопроса», несмотря на персональные сентименты Роберта Маккормика, не-еврейского издателя Tribune, о том, что евреи были важной причиной американской анти-германской политики (Бендерский 2000, стр. 284). Все это говорит о том, что обеспокоенность о власти евреев — вполне возможно, обеспокоенность о негативном влиянии на доход от рекламы (см. Editors of Fortune 1936, стр. 57), была актуальной для Маккормика. Подводя итог, представляется разумным согласиться с Линдбергом, что еврейское влияние в средствах массовой информации в тот период было значительным. Конечно, это не значит, что евреи доминировали в СМИ, или что другие влияния были незначительными.
Представляется интересным, что офицеры американской армии часто беспокоились о том, что анти-германские настроения Рузвельта возникли под влиянием его советников-евреев — Самуэля И. Розенмана, Феликса Франкфуртера и Генри Моргентау-младшего (Бендерский 2000, стр. 274), и они опасались, что еврейские интересы и британцы втолкнут Соединенные Штаты в войну с Германией. Как Франкфуртер, так и Моргентау были сильно-самоидентифицированными евреями и эффективными адвокатами еврейских интересов в администрации Рузвельта. Моргентау активно продвигал сионизм и благосостояние еврейских беженцев (Бендерский 2000, стр. 333ff, 354ff). Оба поддерживали американское участие в войне против Германии, а Моргентау получил известность как сторонник чрезвычайно сурового обращения с немцами во время и после Второй мировой войны.
Более того, нет никаких сомнений в том, что евреи были способны оказать значительное влияние на специфические политические вопросы того периода. Например, сионистские организации оказывали огромное давление на правительство (Бендерский 2000, стр. 325). Во время Второй мировой войны они использовали «громкую дипломатию» (стр. 326), организуя тысячи ралли, обедов со знаменитостями (предоставляя ведущие роли симпатизирующим не-евреям), почтовые кампании, собрания, лоббирование; угрозы газетам, публикующим «неправильные» статьи; использование пропагандистских статей под видом новостей; давая деньги политикам и знаменитостям-не-евреям, таким как Вилл Роджерс, в обмен на их поддержку. К 1944 году «тысячи не-еврейских ассоциаций принимали про-сионистские резолюции» (стр. 326). В 1944 и Республиканская, и Демократическая платформы включали сильные про-сионистские пункты программы, хотя в то время сильными противниками создания еврейского государства были как Государственный Департамент, так и Департамент Войны (стр. 328).
Тем не менее, каким бы ни был уровень еврейского влияния в СМИ в этот период, комментаторы обычно сосредотачивали внимание на осуждении кажущегося следствия из речи Линдберга, заключавшегося в том, что еврейские интересы являются «не-американскими». Я полагаю, что заявление Линдберга могло бы быть скорректировано редактором, знающим толк в публичных делах, без ущерба для намерений Линдберга, например, следующим образом: «Еврейские интересы не являются идентичными интересам большинства других американцев», или «Еврейские интересы не идентичны интересам нашей страны в целом.» Однако, я сомневаюсь, что подобные изменения могли бы смягчить последовавший поток ненависти. Те простые факты, что подавляющее большинство американских евреев были за вмешательство и что евреи действительно имели значительное влиняние на общественное мнение и социальную политику, перестали быть относящимися к делу. Как сказал сам Линдберг, выбор был «позволить или нет втянуть свою страну в совершенно катастрофическую войну из-за отсутствия храбрости поименно назвать группы, ведущие твою страну в войну — рискуя быть названным «антисемитом» просто за их наименование» (перефразировано Анной Морроу Линдберг, 1980, стр. 224; выделено как в тексте). Америка вступила в эру, в которой простое обсуждение еврейских интересов стало абсолютно морально неприемлимым. Мы до сих пор живем в этой эре (4).
Представляется полезным рассмотреть в некоторых деталях ту «Ниагару ругательств», которая обрушилась на Линдберга, (Берг 1999, стр. 428). Он был осуждаем практически всеми ведущими СМИ, Демократами и Республиканцами, протестантами и католиками, и, конечно же, еврейскими группами. Многие, включая секретаря президента, сравнившего речь Линдберга с нацистской риторикой, обвиняли его в том, что он является Наци. Рейнхолд Найбур, выдающийся протестантский лидер (см. ниже), воззвал к организации Линдберга, «Америка Прежде Всего», «отстраниться от позиции Линдберга и очистить свои ряды от тех, кто возбуждает расовые и религиозные трения в этой стране» (Берг 1999, стр. 428). «Америка Прежде Всего» официально заявила, что ни Линдберг, ни организация не являются антисемитскими.
Реакция жены Линдберга, Анны Морроу Линдберг, является особеннно интересной, потому что она иллюстрирует силу морального отвращения смешанного с лицемерием, в которое немедленно погружалось любое публичное обсуждение еврейских интересов.
«11 сентября 1941 года:
Затем [он произнес] свою речь — погрузив меня в черное уныние. Он называет «агитаторов войны» — в основном британцев, евреев и администрацию [Рузвельта]. Он делает это честно, сдержанно, без ожесточения и злости — но я ненавижу, когда он вообще упоминает евреев. Потому что меня ужасает какой будет реакция. Больше никто не упоминает этот субъект вслух (хотя в душе многие кипят от злости и нетерпимости). Ч. [Чарльз], как обычно, должен нести ношу искренности и открытости. То, что он произносит на публике, отнюдь не является нетерпимым, или подстрекательским, или ожесточенным; это просто то, что он говорит в приватной обстановке, в то время как другие мягкоречивые и осторожные люди, говорящие в узком кругу ужасные вещи, никогда не отваживаются быть на публике такими же честными, как он. Они не желают расплачиваться за свои слова. А цена чудовищна. Заголовки запылают «Линдберг нападает на евреев». Его обзовут антисемитом, наци, поклонником Фюрера и т. д. Я едва могу это выносить. Поскольку он умеренный…
13 сентября 1941 года:
На него нападают со всех сторон — Администрация, группы давления, и евреи, как будто [он] теперь открытый нацист, последователь нацистской доктрины.
14 сентября 1941 года:
Я не в состоянии объяснить свое отвращение к чувствам, обоснованным логикой. Происходит ли это от моего недостатка храбрости перед лицом проблемы? Или от недостатка дальновидности и проницательности? Или же моя интуиция основана на чем-то глубоком и веском?
Я не знаю и я всего-лишь очень обеспокоена, что огорчает его. Моя вера в него как личность безгранична — в его честность, его храбрость, его неотъемлемую добродетель, справедливость, и доброту — его благородство… Как же тогда объяснить мое глубокое чувство горя о том, что он делает? Если то, что он сказал, является истиной (и я склонна думать, что это так), почему нельзя об этом говорить? Он наименовал группы, выступающие за войну. Никто не возражает упоминанию британцев или Администрации. Но произнести «еврей» является не по-американски — даже если это сделано без ненависти или даже критицизма? Почему? Потому что это выделяет их как группу, создавая почву для антисемитизма… Я скажу так — я предпочитаю видеть эту страну в войне, чем сотрясаемую насильственным антисемитизмом. (Потому что мне кажется, что то, во что превращается человек, обуянный и отдавшийся во власть инстинкту преследования евреев, гораздо хуже того, в кого человек превращается на поле боя.)
15 сентября 1941 года:
Шторм усиливается. «Америка Прежде Всего» в смятении… Его проклинают все без исключения умеренные… Евреи требуют от него взять свои слова назад… Я чувствую, что это — начало боя и последующего одиночества и изоляции, каких мы до сих пор не ведали… Ведь я намного сильнее его привязана к мирским вещам, и не желаю терять друзей, популярность и т. д., и не хочу еще большей критики и холода и одиночества.
18 сентября 1941 года:
Смогу ли я вообще теперь делать покупки в Нью-Йорке? На меня всегда смотрят — но теперь будут смотреть с ненавистью, я буду ходить по проходам [супермаркетов] ненависти!» (5) (А. М. Линдберг 1980, стр. 220–230; выделено как в тексте).