Чтение онлайн

Таким образом, метафоры могут рассматриваться как выражающие неясное и спутанное, однако при этом первичное понятие тождества, которое в результате последовательных процессов различения превращается в сознательную и выражаемую аналогию между различными вещами; в ходе дальнейшей рефлексии мы получаем ясное утверждение тождества, или наличия общего элемента (или отношения), которым обладают две различные вещи. Сказанное помогает нам объяснить функцию метафор в науке, равно как и в религии и искусстве, а также предостерегает нас от формулировки ошибочных аргументов, направленных на то, что выражено в метафорическом языке.

Тот факт, что метафоры выражают первичное восприятие вещи вместе с чем-то, что находится в ее первичном неразделенном образе, придает им ту эмоциональную силу, которой не обладают более продуманные и точные утверждения. Лучше всего это, пожалуй, можно увидеть на примере крайне простых метафор Нового Завета: выражение «паси овец Моих» более убедительно, чем «распространяй мое учение», поскольку оно содержит намек, который проповедники чувствуют прежде, чем могут его выразить; этот намек указывает на любящую заботу о беспомощных, нищету бедных духом и т. д. То же самое относится и к сравнению «сеять семена истины» или метафорам, принадлежащим апостолу Павлу, в которых «назиданием» именуется проповедь, а праведная жизнь – «облечением в оружие света». Яркой является метафора Гете «теория суха», ведь для выражения ее содержания в буквальном смысле потребовалось бы серьезное размышление. В практической жизни персонификация городов или наций, равно как и сравнение государства с кораблем (ср.: «Не раскачивайте лодку!») или изменений в отношении с колебаниями маятника, содержат убедительность, которой не обладают буквальные высказывания.

Высказанные соображения помогут прояснить природу вымысла в том виде, в каком он проявляется в области своего наибольшего развития, т. е. в области применения закона [где он называется «юридической фикцией»]. Юридические фикции ясно проявляются в виде утверждений, содержащих элемент, ложность которого известна, но который при этом удобен и даже необходим для того, чтобы получить определенные желаемые результаты. Несмотря на то что фикция похожа на миф, ее можно отличить от мифов, в которые по-настоящему верят, а также от благочестивого обмана, осуществляемого ради благой цели. Так, когда регистрируется документ или закладная, считается, что добросовестный приобретатель тем самым получает об этом уведомление и в будущем не может доказывать обратного. Это, на самом деле, означает, что акт регистрации уравнивает права добросовестных и недобросовестных приобретателей таким образом, что факт незнания чего-либо становится нерелевантным.

Однако почему в законе не используются точные выражения вместо утверждения в качестве факта того, что может таковым не являться? Зачем утверждать, что корпорация является субъектом, вместо того чтобы просто сказать, что определенная группа прав и обязанностей по ряду свойств является аналогичной правам и обязанностям настоящего человека? Зачем мы говорим, что посольство Соединенных Штатов в Китае или палуба находящегося в море корабля являются американской территорией, когда, на самом деле, имеем в виду только то, что, согласно определенным правовым отношениям, посольство и палуба корабля должны рассматриваться как зона действия американского законодательства? Ответом на этот вопрос будет отчасти то, что практическое удобство краткости перевешивает теоретические преимущества большей точности. Однако более важным является тот факт, что закон должен развиваться путем ассимиляции новых институтов в старые. А в моменты появления чего-то нового мы всегда в большей степени стараемся сохранить старые лингвистические формы. При этом старые лингвистические формы обусловливают общее ощущение безопасности, особенно в тех ситуациях, когда господствует миф или предположение о том, что судья всего лишь декларирует закон и не может его изменить или расширить его толкование. Сама по себе профессия юриста не может в одиночку охватить то, что закону следует подчиняться даже тогда, когда он изменяется.

С точки зрения социальной стратегии фикции, подобно красноречию, важны для придания эмоциональной окраски суждениям, принятия которых мы хотим добиться. Фикции также могут использоваться для смягчения шока от нововведений (как это, например, бывает, когда для защиты принадлежащего кому-то виноградника лозу называют «деревом») или для поддержания благоговения перед истинами, которые мы уже отбросили (как это бывает в тех случаях, когда мы приписываем новое аллегорическое или психологическое значение старым теологическим догмам, которые уже отброшены). Однако если иногда фикции упрощают изменение, то случается и так, что они становятся препятствием для изменений, ибо культивируют чрезмерное внимание к прошлому. Если бы в обществе преобладал интерес к истине, то в своих образовательных и социальных стратегиях мы бы способствовали большему вниманию к буквальной точности даже тогда, когда это вредит национальной гордости и влияет на чувства общества. При обсуждении социальных вопросов никто всерьез не стремится к карательной риторике или поэтическому красноречию. Здесь интерес к истине не столь велик, по сравнению с заинтересованностью в сохранении привычных убеждений, даже если это подразумевает создание значительных иллюзий, удовольствие от которых, тем не менее, является более или менее временным.

3. Абстракции и ограничения. Различные заблуждения становятся результатом неадекватного использования метафорического характера многих суждений и символической природы языка. Слова являются метками или символами, и было бы большой ошибкой отождествлять символ с тем, что он обозначает. И действительно: любое размышление осуществляется посредством выделения в вещах определенных отличимых черт, обозначения выделенных черт с помощью соответствующих меток и, наконец, рассуждения об этих абстрактных свойствах через использование выбранных символов. Исследуя какую-либо конкретную ситуацию, мы не обращаем внимания на все бесчисленные сложные отношения, которые ей присущи, равно как и на все ее качества. Скорее наоборот: мы игнорируем почти все качества и отношения, которыми обладает соответствующая вещь, и отмечаем только те свойства, которые позволяют нам рассматривать эту вещь как пример повторяющихся моделей или типов определенных ситуаций. Таким образом, наше знание вещей подразумевает абстракцию от бесконечно сложных и, быть может, уникальных свойств, которыми обладают ситуации. Мы считаем, что два объекта являются столами, поскольку каждый из них обладает определенными свойствами, которые могут быть найдены и в других примерах; из сказанного не следует того, что если вещь является столом, то она не может быть также и чем-то другим, или что она не может обладать иными свойствами, которые отличают ее от других объектов, являющихся столами. С помощью этого процесса абстракции мы развиваем понятия ограничения или идеальных моделей структуры и поведения. И, таким образом, мы приходим к понятиям совершенно прямой линии, свободной от трения поверхности, чисто экономического мотива, твердого тела и т. д., каждое из которых представляет некоторую фазу той или иной ситуации, но при этом не может отождествляться с целостной и конкретной природой чего-либо.

Широко распространенной является ошибка, заключающаяся в утверждении о том, что наука ошибочна и фиктивна, поскольку объекты дискурсивного рассуждения являются избранными стадиями вещей, а не вещами в их конкретной недифференцированной тотальности.

Нам следует осознавать, что такие объекты мысли, как числа, законы, совершенно прямые линии и т. д., являются реальными составляющими природы (даже несмотря на то, что они существуют не как отдельные вещи, а как отношения или изменения таких отдельных вещей). Из того, что числа и пропорции суть абстракции, не следует вывода, согласно которому в утверждениях о том, что Земля имеет всего лишь один спутник, или о том, что уровень детской смертности в последнее время снизился, содержится нечто фиктивное. Противоположное предположение происходит из ложного понимания научной процедуры и ее результатов. Оно происходит из неучитывания того обстоятельства, что абстракции являются реальным частями, фазами или элементами вещей или их отношений, даже несмотря на то, что они не тождественны этим вещам во всех возможных отношениях.

Результаты процессов абстракции и классификации были названы «несущественными фикциями» (neglective fictions), поскольку считалось, что не существует человека как класса, а существуют только индивиды. Но нельзя отрицать и того, что такие утверждения, как «Джон – человек», обладают значением, только если предикат обозначает нечто присущее более чем одному индивиду. Даже искусственная классификация государственной власти, подобная классификации Аристотеля, не может считаться фиктивной только потому, что действительные государственные устройства ей не соответствуют. Существующие виды государственного устройства могут представлять смешанные формы или комбинации элементов монархии, аристократии, демократии и отклонений от них [112] . Тогда наша классификация способствует усмотрению таких смешанных форм в силу содержащихся в них элементов. Тот факт, что определенные элементы всегда встречаются вместе с определенными другими элементами и никогда не встречаются поодиночке, не является аргументом против их реального существования, точно так же как то обстоятельство, что никто не может быть братом или кредитором без существования других сущностей, не может служить аргументом против возможности обладания этими абстрактными свойствами. Наука должна с помощью абстрагирования вычленять одни элементы и отбрасывать другие, поскольку не все сосуществующие вещи релевантны по отношению друг к другу. Поэтому обсуждение чисто экономических мотивов не содержит никаких фикций. Это станет ясно, если мы последуем за Адамом Смитом и не будем забывать о том, что в реальной жизни эти мотивы ассоциируются и с другими мотивами.

Если мы признаем реальность абстракций, то не будет ничего фиктивного (в смысле ложности) относительно совершенно прямой или круговой линии, совершенно свободных тел, неподверженных трению двигателей и прочих сущностей, которые кажутся воображаемыми и о которых известно, что они могут обладать отдельным существованием. Само отношение расстояния между вещами существует в природе, в которой имеются вещи, и является независимым от толщины шнура или цепочки, с помощью которых мы это расстояние измеряем. В то время как не существует свободных тел (т. е. тел, на которых не действуют никакие силы), движение всех существующих тел таково, что мы можем отыскать ту часть, которую играет инерция (то, что произошло бы, если бы все другие силы перестали бы действовать); сходным образом, несмотря на то что ни один реальный двигатель не свободен от воздействия трения, мы, тем не менее, на основании определенных данных можем высчитать ту часть, которую играет инерция в общей работе любого двигателя. Неверно и то, что фиктивными являются искусственные линии широты и долготы на том лишь основании, что эти линии на самом деле не отмечены на поверхности Земли. Они действительно представляют определенные реальные геометрические отношения, присутствующие на Земле. Ни одна карта не является идеальным образом представленной на ней местности. При построении карты должно игнорировать большинство особенностей местности, за исключением лишь некоторых. Однако в рамках определенных ограничений такая карта может быть совершенно точной и истинной.

Неполнота свойственна всей человеческой речи. Такие утверждения, как «Джон – хороший отец» или «Смит – умелый электрик», являются истинными или ложными только лишь в ограниченных условиях. Однако такие ограничения могут быть поняты в рамках контекста употребления этих утверждений, либо же они могут оказаться не необходимыми для требующейся степени точности. Сказанное также распространяется и на такие утверждения, как «арендная плата за магазины зависит от величины их оборота».

Еще один способ понимания несущественных фикций, таких, как абсолютно жесткие тела, совершенное распределение и т. п., заключается в их рассмотрении в качестве идеальных ограничений. Ни одна существующая в природе вещь не является абсолютно жесткой, но при этом вещи различаются по жесткости и однородности, и их можно распределить в последовательности увеличения или уменьшения их жесткости или однородности. Абсолютная жесткость в таком случае будет тем свойством, которое в определенной мере содержится во всех последовательностях и на основании степени присутствия которого эти вещи распределены в последовательность. Абсолютная жесткость – это принцип упорядочивания подобной последовательности.

Если в процессе абстракции не существует неотъемлемой фикции, то ее не существует и в процессе научного построения, основывающемся на таких элементах, как, например, позвоночное животное, типичная долина реки или фабрика как экономический субъект, идеальная власть при ограниченных условиях. Идея общественного договора нередко критиковалась именно за ее фиктивный характер. То, что она представляет собой миф, считается историческим фактом. Однако сказанное не содержит упрека великих мыслителей XVII–XVIII столетий. Для них идея общественного договора была скорее логическим инструментом для анализа реальных комплексных социальных процессов. Если мы применим термин «естественное состояние» к человеческому поведению безотносительно влияния, которое оказывают законы, то мы сможем рассмотреть наши общественные отношения как представляющие модифицированный вариант естественного состояния, аналогичный той модификации, которую привносят в наше поведение те или иные договоры. Данная аналогия полезна только в той мере, в какой она может быть истинной.