Чтение онлайн

Сами «части речи» также определялись посредством ссылки на аристотелевские «категории» (независимо от их изменения по таким акциденциальным категориям, как падеж, время и т. д.). Имена существительные определялись, согласно характерному для них «способу обозначения», как слова, обозначающие «субстанции» (отсюда термин «субстантив»); имена прилагательные — как слова, обозначающие «качества», и т. д. Читатель, без сомнения, знаком с определениями «частей речи», составленными в этих традиционных, «понятийных» терминах. Ниже в настоящей главе мы рассмотрим правомерность таких определений.

Аристотелевское противопоставление материи и формы было использовано некоторыми грамматистами также и для разграничения того, что мы можем назвать знаменательными и служебными «частями речи». Значимы в собственном смысле слова лишь знаменательные «части речи» (существительные, глаголы, прилагательные и наречия): они «обозначают» предметы мысли, составляющие «содержание» суждения. Другие «части речи» (предлоги, союзы и т. д.) сами по себе ничего не «обозначают», а просто участвуют в формировании значения целых предложений путем наложения на них определенной «формы», или организации. Это разграничение напоминает, с одной стороны, разграничение, проводимое Аристотелем между «словами» в собственном смысле и «союзами» (ср. § 1.2.5), и, с другой стороны, разграничение, традиционно проводимое в китайской грамматической теории между «полными» и «пустыми» словами. Будучи воспринято грамматистами Пор-Рояля (ср. § 1.2.8), оно получило затем дальнейшее распространение; оно использовалось Лейбницем и многими философами, испытавшими на себе его влияние. В современных изложениях грамматической теории это разграничение часто проводится в терминах «лексического» и «грамматического» значения (ср. § 9.5.1).

Заключая данный раздел, следует сказать несколько слов об общем влиянии «аристотелевской» логики на традиционную грамматическую теорию. Философы часто высказывают суждение, что аристотелевская теория «категорий», особенно его разграничение между «субстанцией» и «акциденцией», является просто отражением

Грамматической структуры греческого языка и что если бы Аристотель говорил на языке с существенно иной грамматической структурой, то он установил бы совершенно другой набор «категорий» и, возможно, другую систему логики. Грамматисты, с другой стороны, склонны утверждать, что некоторые из разграничений, проводимых в традиционной грамматике, носят чисто «логический» характер (например, разграничение между собственными и нарицательными именами существительными) и не могут быть подтверждены фактами греческого и латинского языков [52] . Сосуществование этих двух точек зрения наводит на мысль о том, что соотношение традиционной грамматики и «аристотелевской» логики, вероятно, гораздо сложнее, чем обычно считают. Именно так и обстоит дело в действительности. Как будет показано в настоящей главе, недавние результаты в области синтаксической теории (в частности, разграничение «глубинной» и «поверхностной» структуры; ср. § 6.6.1) могут помочь нам в определении того, до какой степени согласуются друг с другом «категории» логики и грамматики.

В целях удобства при обращении с терминологией в последующих разделах мы будем называть «части речи» первичными грамматическими категориями, а такие понятия, как время, наклонение, падеж и т. д., — вторичными грамматическими категориями. Традиционные синтаксические понятия «субъекта», «предиката», «объекта» и т. д. будут именоваться функциональными категориями. По причинам, которые сейчас будут ясны, мы сначала рассмотрим вторичные грамматические категории.

В большинстве трактовок того явления, которое мы для удобства называем вторичными грамматическими категориями, отводится видное место традиционно выделяемым словоизменительным категориям латинского и греческого языков: числу, роду и падежу для существительного; лицу, времени, наклонению и залогу для глагола. Вспомним, что в традиционных словоизменительных определениях частей речи роль различительного критерия для существительного играл падеж, а для глагола — время (ср. § 1.2.5). В нашем изложении мы будем придерживаться принятой практики, уделяя основное внимание категориям традиционной грамматики. Мы увидим, что, хотя эти категории могут применяться в весьма широких пределах, они нуждаются в переформулировании на базе современной порождающей грамматики, которая первичным считает синтаксис, а словоизменение рассматривает лишь как один из способов уточнения синтаксических отношений в предложении (ср. § 5.4.2).

Введем теперь понятие дейксиса, к которому мы будем часто обращаться в ходе рассмотрения грамматических категорий. Любое высказывание на естественном языке произносится в конкретном месте и в конкретный момент времени: оно связано с определенной пространственно-временной ситуацией. Оно произносится конкретным лицом (говорящим) и адресовано обычно какому-либо другому конкретному лицу (слушающему); будем считать, что говорящий и слушающий в типичном случае отличны друг от друга (бывают, конечно, случаи присутствия более чем одного слушающего) и что, кроме того, в типичном случае они находятся в одной и той же пространственно-временной ситуации. (Заметим, что часто встречаются высказывания, которые связаны с ситуациями «нетипичными» с этих точек зрения: с одной стороны, человек может разговаривать «сам с собой»; с другой стороны, когда человек говорит по телефону, то слушающий не находится с ним в одной и той же пространственно-временной ситуации.) Мы будем, далее, считать, что типичное высказывание включает соотнесенность с некоторым объектом или лицом (которое может как совпадать, так и отличаться от говорящего и слушающего; ср. Have you finished yet? 'Ты уже кончил?': Has he finished yet? 'Он уже кончил?' и т. п.); объект или лицо, соотнесенность с которым содержится в высказывании, мы будем называть в нашем изложении «субъектом дискурса» [53] . Высказывание, следовательно, содержит столько «субъектов дискурса», сколько в нем лексических единиц, соотносящихся с объектами и лицами.

Понятие дейксиса (этот научный термин грамматической теории является просто греческим словом, означающим «указание») вводится для описания «ориентационных» свойств языка, связанных с местом и временем произнесения высказывания. Так называемые «личные местоимения» (I 'я', you 'ты, вы', he 'он' и т. д.) составляют только один класс элементов языка, значение которых должно определяться со ссылкой на «дейктические координаты» типичной ситуации высказывания. Другим примером элементов, которые включают компонент дейксиса, могут служить такие обстоятельства места и времени, как here 'здесь' и there 'там' («вблизи говорящего»: «не вблизи говорящего»), now 'сейчас' и then 'тогда' («в момент речи» : «не в момент речи»). Это лишь самые очевидные примеры того, как грамматическая структура языка может отражать пространственно-временные координаты типичной ситуации высказывания.

Типичная ситуация высказывания эгоцентрична: по мере того как роль говорящего в речи переходит от одного участника к другому, переключается и «центр» дейктической системы (I 'я' используется каждым говорящим для указания на себя самого, a you 'ты, вы' — для указания на слушающего). Говорящий всегда как бы находится в центре ситуации высказывания. Следует также отметить, что участники ситуации высказывания выступают не только в ролях говорящего и слушающего (мы будем называть их ролями). Они могут также находиться в определенном, релевантном с точки зрения языка, отношении статуса относительно друг друга (родители : дети, хозяин : слуга, учитель : ученик и т. д.). Отношения статуса взаимодействуют с ролями участников ситуации (говорящего и слушающего), а в некоторых языках и преобладают над ними.

Ясно, что категория лица определяется через понятие ролей участников ситуации: «первое» лицо используется говорящим для указания на себя как на субъект дискурса; «второе» лицо используется для указания на слушающего; «третье» лицо употребляется для указания на лица и предметы, отличные от говорящего и слушающего. Все это довольно очевидно. Однако в традиционной трактовке категории лица есть несколько моментов, требующих особого разъяснения.

«Третье» лицо следует отличать от «первого» и «второго» по ряду особенностей. В то время как говорящий и слушающий наличествуют в составе любой ситуации, другие упоминаемые лица и предметы не только могут отсутствовать в самой ситуации высказывания, но оставаться вообще неидентифицированными. Это означает, что категория третьего лица может соединяться с такими другими категориями, как «определенный» или «неопределенный» и «ближний» или «дальний» (при этом категория «близости» определяется, как мы увидим, через ссылку на участников ситуации). Английские местоимения he 'он', she 'она' и it 'он, она, оно (неодуш.)' относятся к группе определенных в противоположность местоимениям someone 'кто-то, кто-либо, кто-нибудь', somebody 'кто-то, кто-либо, кто-нибудь' и something 'что-то, что-либо, что-нибудь', которые относятся к группе неопределенных.

В турецком языке категория определенности обязательно выражается (с помощью суффикса) в местоимениях первого и второго лица, точно так же как она выражается (факультативно) у существительных: ср. ben-i 'меня', sen-i 'тебя', kitab-i 'книга (определенная)' vers. kitab 'книга (неопределенная)'. Но английские местоимения первого и второго лица являются не менее определенными, чем соответствующие местоимения в турецком языке. С грамматической точки зрения независимо от их фонологической реализации местоимения первого и второго лица с необходимостью являются «определенными» (+ опр), тогда как местоимения третьего лица могут быть либо «определенными», либо «неопределенными» (±опр), если, конечно, в рассматриваемом языке актуализуется соответствующее разграничение. Более того, местоимения первого и второго лица всегда относятся к человеку. (В баснях и сказках с помощью языковых средств часто «персонифицируются» животные и вещи, и когда они начинают говорить о себе на языке с выраженной родовой системой, происходит, видимо, автоматическое переключение на категориальный признак «человеческий».) Местоимения третьего лица могут относиться к людям, животным и неодушевленным предметам. Это не означает, конечно, что указанные разграничения синтаксически релевантны в третьем лице для всех языков; это просто значит, что если такие разграничения проводятся в языке, то в соединении с первым и вторым лицом они будут нейтрализоваться. Наконец, представляется разумным говорить, что в то время как первое и второе лицо являются положительными членами категории лица, третье лицо является, по существу, отрицательным понятием; в противоположность первому и второму лицу оно не обязательно соотносится с участниками ситуации высказывания. Во многих языках отсутствуют внешние показатели того, что традиционно называется третьим лицом; в соответствующих случаях наблюдается просто отсутствие формальных показателей первого и второго лица.