Чтение онлайн

— Нельзя его так оставлять. Раздетого, на холодном полу…

Постелили на пол свои куртки, уложили Франсуа. Кто-то укрыл его пальто. Девушка села возле него, прислонившись спиной к стене. Время от времени она склонялась над Бурдийа, вытирала обильный пот.

Когда он заговорил, все вздрогнули. Казалось, голос долетал откуда-то издалека, бесцветный голос неодушевленного существа. Не голос — дыхание.

— Они хотели, чтобы я признался… но это же не я. Я не убивал…

Никто бы сейчас не узнал его парижского выговора: в каждом слове звучала мука, каждое слово он произносил через силу, вырывал с болью.

— Они били меня часа два… Почему меня? Они уверены, что я виновен… Почему? Они советовали мне признаться, чтобы спасти других, вас. “Признаешься в убийстве офицера, твоих товарищей не расстреляют, будешь упираться — всех поставим к стенке…”

Молчание.

— …Меня били якобы для того, чтобы спасти вас, чтобы вынудить меня признаться…

Снова молчание.

— …Спасти вас моей смертью… Они говорили: “Очень жаль, господин Бурдийа, но вы пас вынуждаете это делать”. Они говорили о моем долге француза, говорили, что я обязан быть мужественным… Но я же не убивал его. Почему же мне никто не верит?

Он рывком сбросил с себя пальто, приподнялся на локте и, внимательно вглядываясь в лица, спросил:

— Но вы-то мне верите? Скажите, верите вы мне?

— Рассказывай! Конечно, ты теперь будешь выкручиваться…

Краснощекий толстяк быстро вскочил на ноги. Кто бы мог подумать, что в этой квашне скрыто столько подвижности!

— Нет, вы только подумайте, он не знает, что ему делать! Тебе все равно конец. Если ты признаешься — они тебя расстреляют, а будешь молчать и дальше — они смешают тебя с землей, да еще и нас за компанию. В таком случае…

Он не договорил: послышался глухой, неясный шум и удар кулаком. Парень, читавший надписи на стенах, сделал из них какой-то свои вывод — толстяк еле устоял на ногах и больше не взывал к своей доморощенной логике, а вернулся на место, с ненавистью глядя на Франсуа Бурдийа.

— Разденьтесь!

— Но я и так…

— Разденьтесь совсем, слышите, совсем!

Ганс фон Шульц отделял каждый слог, постукивая по столу ножом для бумаг:

— Со-всем!

Франсуа Бурдийа снял туфли, носки и брюки. Каждое движение вызывало острую боль в избитом теле.

— И трусы?…

— Да, все.

На нем не осталось ничего. Трудно себе представить, что происходит с человеком, когда он обнаженным стоит среди одетых. Франсуа Бурдийа стыдился своего вида, ему казалось, что он голым очутился на улице и все на него смотрят. Он не знал, куда деть руки. Заметил на руке часы — единственное, что имело к нему отношение, но осталось целым и невредимым. Он снял их и положил на стул.

Страха больше не было.

Когда в четыре часа утра за ним пришли, он уже решил, как действовать. Вышел из камеры, ни на кого не взглянув. Лучше сразу разорвать все, что связывает его с жизнью, с завтрашним днем. Изолировать себя, отгородиться от мира живых, чтобы не пасть духом и телом, — вот что ему необходимо сделать. Не думать больше об этом, переключить мысли на другое.

— Ну как, вы все обдумали, господин Бурдийа?

Ганс фон Шульц положил нож для бумаг и взял с письменного стола рюмку с коньяком.

“Как он может столько пить? Еще недавно бутылка была почти полной, а сейчас в ней на донышке. Бездонная бочка!”

Франсуа Бурдийа спокойно ждал.

— Знаете, господин Бурдийа, когда мы начнем бить вас на этот раз, все предыдущее вам покажется детскими забавами. И знаете почему?

“…Я лишу тебя удовольствия слышать мои крики на этот раз”.

Ганс фон Шульц ледяным топом пояснил:

— Уверен, вы даже не догадываетесь почему. Хорошо, тогда я вам объясню, в чем дело, — он отпил из рюмки. — Этот красавчик Пасть будет бить вас по самым чувствительным местам. Вы меня понимаете, господин Бурдийа? Итак, я слушаю вас.

— Это я убил его.

Ганс фон Шульц поднялся, обошел стол и стал перед ним Бурдийа ожидал удара кулаком в лицо. Но вместо этого полковник положил ему руку на плечо

— Узнаю деловых людей. Теперь вы все нам расскажете, господин Бурдийа. Кальтцейс запишет.

Блондин с кукольным лицом, сидевший сзади за маленьким секретарским столиком, приготовился. Пасть осторожно положит плетки на мраморный подоконник.

— Ну что?

Франсуа Бурдийа ответил не сразу. Невидящими глазами он глянул на худощавого. Немец, выполняющий обязанности надзирателя, поднимался по ступенькам, и его гулкие шаги было слышно даже в подвале.

— Они не допрашивали меня. Сам не знаю почему.

С каменным лицом он сел в углу камеры и уставился в стену.

Только через час, когда за ним снова пришли, он заметил, что девушки, которая ухаживала за ним, среди них нет.

Он через силу плелся по коридору в сопровождении надзирателя. Его внимание привлек громкий смех. Двери комнаты, откуда он доносился, были полуоткрыты. Машинально он взглянул туда и прирос к месту.

Девушка лежала распятой на столе, привязанной за руки и ноги. С нее сорвали одежду. Около нее стояла распатланная немка и что-то говорила. Сначала Бурдийа не понял, что там делается. Но когда увидел, как к столу, расстегивая пуговицы, приближается гестаповец, понял все…

Он отшатнулся и, ощущая непередаваемое отвращение, поплелся дальше, подталкиваемый охранником, ржавшим у него за спиной.

От кого же тогда ожидать милосердия в этом доме?

Он и не подозревал еще, что ждало его самого.

Ему снова приказали раздеться, и он выслушивал Ганса фон Шульца, стыдливо прикрывая живот руками.

На этот раз полковник говорил по-французски хуже, чем обычно: суточная норма коньяка несколько повлияла на рго французское произношение.

— В своем признании вы сказали, что пользовались крупнокалиберным оружием неизвестной марки. Не так ли? Согласен! “Это оружие, — так вы нам сказали, — я выбросил потом через ограду парка, когда все было кончено”. Правильно? Очень хорошо!

Франсуа Бурдийа не понимал, куда клонит полковник. В его настойчивых вопросах слышалась явная угроза.

— Так вот. Мы не нашли его, вашего оружия. Возможно, что кто-то подобрал его. Да, действительно, это был револьвер. И мы установили, какой именно. Слышите, господин Бурдийа? Мы установили, какой именно. — Он почти кричал. Потом продолжал более спокойно: — Пуля, извлеченная из тела лейтенанта Крюбера, оказалась калибра девять миллиметров, и стрелял” из “люгера” нового выпуска. Это вам ни о чем не говорит, господин Бурдийа?