Вятские парни
Шрифт:
У костра сидели Женя и Катя, пекли картошку. Обе напустились на Кольку и Наташу:
— Бессовестные! Где пропадали?
Наташа спокойно ответила:
— Купались. Вон там ниже — отличный пляж.
— Купались?
— А тебе какое дело? — взъелся Колька.
— Ну, ладно. Вытаскивайте пока из золы картошку, сейчас будем обедать.
Показался Федос, за ним остальные.
— А-а? — воскликнул он. — Наши Ромео и Джульетта уже возвратились? Катенька, Женечка, где скатерть-самобранка? — засуетился он. — Накормите проголодавшихся Монтекки и Капулетти!
У шалаша, в тени, на домотканной скатерке мигом, как по щучьему веленью, появились: пирожки и ватрушки Марины Сергеевны, колбаса, сыр, золотая вобла, перья зеленого лука, печеная картошка, каравай ржаного хлеба, кулек тянучек и стаканы.
— Прошу к столу! Гера, тащи чайник! — распоряжался Федос. Когда все расселись, он в полупоклоне раскинул руки: — Милые синьорины, перед вашими лучезарными очами и, высокочтимые мужественные синьоры, перед вашими носами:
Шекснинска стерлядь золотая, Каймак и борщ уже стоят; В графинах вина, пунш, блистая То льдом, то искрами манят; С курильниц благовонья льются, Плоды среди корзин смеются…— Смеются… Гм. Дальше забыл. Кстати, кто это написал? Ну-ка?
— Пушкин! — высунулся Герка, уплетая ватрушку.
— Эх, ты, Пушкин! Написал это, запомни, Гавриил Романович Державин. «Приглашение к обеду» называется.
Смеркалось. Невдалеке, за кустами, тоже запылал костер. Оттуда донеслись веселые голоса, смех, потом звуки граммофона. Пластинки были редкостные. Женя прислушалась.
— Ого! Полька, — сказала, приподнимаясь, Наташа: — Но не танцуют? Кто бы там мог быть? А у них весело.
— У нас не хуже, дружнее, и по-своему, — ответил Колька и стал разливать чай.
Федос шутил, разыгрывая Герку.
Но Женя, Катя и Наташа не поддерживали шуток Федоса; они сидели, обнявшись, и слушали музыку.
Граммофон замолк. Через несколько минут из-за кустов вышли двое в белых фуражках. Колька узнал Игоря Кошменского, с ним был Бибер, чиновник канцелярии губернатора.
— Добрый вечер, соседи, — приподнял фуражку Игорь: — Не желаете ли к нам на чашку чая? Мы только двое и, право, будет веселее, если вы к нам присоединитесь. Ба, да здесь же знакомые все лица: Ендольцев, Пахтусов, Наташа, — он весело здоровался с каждым: — Ганцырев, кажется? Добрый вечер, Ганцырев, — протянул он Кольке руку, и, когда Колька отвернулся, Игорь чуть заметно пожал плечами.
— Вот хорошо, вот чудесно! — закричали Наташа и Женя: — Только давайте сделаем так: не мы к вам, а вы сюда переселяйтесь.
— Что же. И прекрасно. Только нужны помощники, чтобы переселение прошло побыстрее.
Охотников помочь нашлось немало. У костра остались только Федос и Колька.
Колька посмотрел вслед радостно оживленной Наташе и сказал:
— Пойду-ка еще раз искупаюсь. Вечером вода, как парное молоко.
Колька долго шел вдоль пляжа. Издали слышал он веселые голоса, смех, потом Наташа и Катя закричали:
— Коля! Коля! Хватит купаться, иди скорей, у нас весело!
Федос и Герка тоже кричали.
Но Колька уходил все дальше и дальше по песчаной косе.
Темнело густо-синее небо, дрожали зеленоватые звезды, и от этого казалось, что небо колышется, как тугая вода. И в темной воде плеса тоже дрожали и вспыхивали звезды.
Колька разделся, вошел в парную воду по грудь, оттолкнулся от дна и поплыл на середину плеса, разбивая ладонями отражения звезд. Он долго плавал, ложился на спину, на бок. Со средины реки хорошо был виден костер и черные силуэты танцующих. Костер стал пригасать, умолкли звуки граммофона, и Колька вышел на берег. Поднялся по крутой тропинке в сосновый лес. Все ближе костер, но голосов уже не слышно. При выходе на полянку он раздвинул кусты и увидел Игоря. Тот стоял рядом с Наташей, склонив голову, заглядывая ей в лицо.
— Вот смешной, — говорила Наташа. — А я пойду подремлю, — она помахала рукой и ушла к костру.
Кошменский раскурил папиросу и направился по тропинке вдоль берега — навстречу Кольке. Колька вышел из кустов, и Кошменский приостановился:
— Ну, как вода, Ганцырев? Я тоже хочу искупаться.
Оттого, что Игорь Кошменский не испугался неожиданной встречи и заговорил с ним таким небрежно-будничным тоном, Кольку обожгла ненависть к этому типу.
Он вырвал у Игоря изо рта папиросу и бросил в воду.
— Вот я помогу тебе искупаться, бакалейщик! Где твои кулаки? Ну!
Игорь выставил вперед ногу, поднял сжатые кулаки и, весь подавшись вперед, сказал со смешком:
— Ха-ха! А это забавно! Да знаешь ты, глупый мальчишка, сопливый Отелло, что я с тобой сейчас сделаю…
Чувствуя сухость в глотке и весь дрожа, желая, чтобы Игорь Кошменский скорее сгинул, Колька смаху левой ударил бакалейщика по скуле.
Игорь не ждал левого удара, покачнулся и, хватаясь за воздух, бухнулся в воду.
— Плыви на тот берег или утоплю! — крикнул Колька.
От костра метнулась какая-то фигура. Это бежал Герка.
Колька обнял брата за плечи и сказал:
— Ничего не произошло. Кошменский это купается. Вот уж, кажется, на берег вылазит… Скажи, Гер, Федосу и всем, что я домой отбыл.
Он спустился на песчаную косу, связал ремнем одежду в узел и, загребая одной рукой, поплыл через реку.
Два письма
Н. Ганцыреву
Здравствуй, Коля!
Пишу это письмо с нового места моей работы — из Юмы за Котельничем. Не сердись, что уехал, не попрощавшись ни с тобой, ни с кем из наших общих знакомых, словно сбежал. Не любил и не люблю тягостных расставаний. Так лучше — оттолкнулся от берега, и «плыви, мой челн». Тяжко мне что-то стало жить в Вятке. И весной, помнишь, когда я приходил к вам на площадку и потом все мы так хорошо бродили до рассвета, я уже тогда твердо решил уехать из города. Собственно, тогда вроде бы прощаться приходил. А тут как раз открылось в Юме почтовое агентство. И вот я в родных местах. Здесь я родился, здесь крестьянствуют мои родители.
Стоит моя Юма возле речки того же наименования. Полтора десятка бревенчатых домишек и изб сгрудились вокруг небольшой церквушки. На зеленой площади — бакалейная лавка, чайная с конопатым целовальником, магазей из бурого кирпича и мое агентство. В сторонке, на берегу в молодых липах двухэтажное здание школы. Еще подальше, у запруды, гудит мельница. В первое время было мне ох как грустновато.
Из интеллигенции живут в селе: две учительницы, немолодые уже, фельдшер, пожилой, нешумный человек, писарь из волостного правления — чернявый, вроде тебя, но с масляными зенками и поп отец Клавдий, с круглой, как пышка, попадьей, и с ними — племянница.
Отец Клавдий примечателен обликом и поведением. Ростом невеличек, шустрый, как мальчишка, хотя ему, наверное, за сорок. Пламенные вихры, как у Гришки Отрепьева.
Управляется он со своими делами один без дьякона и прочей церковной челяди. На больших службах подпевает ему с клироса за псаломщика один старик, из бывших кутейников-недоучек.
Кажется мне, что поп больше думает не о грешных душах своей паствы, а о рыбной ловле и охоте.
Наспех отбубнив службу, он вешает на железную дверь храма замок, вроде пудовой гири, и отправляется с удочкой и бураком к запруде или с шомполкой в лес.
Не богобоязненным, слишком мирским считают прихожане своего пастыря.
И взаправду, не бог у него на уме, если журналы «Просвещение» и «Ниву» выписывает, газеты читает.
А еще я узнал, что попик этот опальный, из Москвы сюда сослан.
Как-то в удобную минуту, когда в агентстве никого, кроме нас, не было, показал я Клавдию свои вирши. Читая, хмыкал, поднимал брови на меня. Туманно изрек, возвращая тетрадку: «Достойно похвалы, юноша. Хороши стихиры о любви. Запах земли в них чувствуется, а не холод небесной пустыни».
И вот у такого дяди живет красавица. Тихая, светлая, с тяжелой золотой косой на груди. Ей бы кокошник, голубую ленту в косу да ожерелье звезд на белую шейку, а она в цветном платочке и глаза по-монашески ресницами прикрывает. Скоро два месяца я здесь, а не знаю, какие у нее глаза: синие, голубые, серые или другие какие. Не знаком я с ней, и поп не знакомит. Может, опасается, что волочиться начну.
Живут они, думается мне, вместе и порознь.
Поп в церкви или сидит с удочкой над Юмой или, заткнув полы подрясника за пояс, носится с ружьем по болотам и бухает на всю волость. Попадья около куриц кудахчет. А моя царевна у окна цветными нитками узор на холстинке вышивает либо в книжку уткнулась, точь-в-точь, как та красавица на картине Сурикова. Так и хочется крикнуть: «Подними очи, отвори ресницы, дочь Меншикова, березовская изгнанница!»
Недавно отец Клавдий подарил мне книгу стихов какого-то Блока. «Читай, сказал, с толком. Сам пиши. В эмпиреях не витай. На земле теплее». Ну и поп. Ей-богу, он начинает мне нравиться. И Блок — тоже. Посмотри-ка, я что сочинил:
В этой девушке, совсем не ложной, мной любимых героинь черты. Все от солнца в ней, от невозможной, от щемящей душу красоты. Только б не грустила, не молчала И, как в песне, подала весло — оторвало б лодку от причала, щепочкой куда-то понесло…Вот, Коля, какое я тебе письмище написал! Уже — за полночь. Давно пора на боковую. Как ты живешь? Как футбол? Привет родителям, сестре, брату и всем, всем. Пиши.
Д. Дудникову
Эх, Митя, Митя!
Трудно представить, что тебя нет в Вятке. Жаль, очень жаль, что мы не попрощались. Но я не сержусь.
Стихи пиши. Обязательно пиши. Некоторые твои, как песня, задевают за сердце, вот, например, это — из восьми строк. Попробовал бы ты лучше в «Вятскую речь» послать. Авось напечатают. Осточертели рекламные оды о Шустовском коньяке.
А юмский поп интересен, черт. Но ты все-таки очень-то с ним не дружи. Как ни верти — кутейник он.
Другое дело — племянница, хоть и на монашенку походит. Что ж, познакомься, неравнодушный к красоте юноша!
Теперь — о нашей жизни.
Несколько раз был в кино. Смотрел в театре пьесу местного драматурга Вершинина «Власть греха». Тема та же, что и в драме Найденова «Дети Ванюшина» — разруха в купеческой семье. Один из персонажей — ну, вылитый Игорь Кошменский. Я с ним столкнулся крепко, когда все мы ездили на пикник. Заставил его искупаться в реке. Чувствую его ненависть ко всем таким, как я. И сам ненавижу его люто.
Проездом останавливался в Вятке министр просвещения Кассо! Вечером министр в сопровождении полицмейстера катался на тройке с бубенчиками по центральным улицам. Конные архангелы скакали за его коляской.
По случаю приезда такой важной шишки собрали нас всех, и на дворе гимназии был устроен сокольский праздник. Под духовой оркестр маршировали, упражнялись на снарядах, занимались фехтованием на палках. Пан Томеш после праздника очень хвалил меня и Федоса.
Еще новость: я научился плясать «барыню». Калимахин научил. Танец народный, не пойму, почему «барыней» назвали. Немало неприятностей перенес я из-за «барыни». Сперва чуть метлой не попало от сторожихи Александровского собора, где в галерее проходил наш первый урок. Мать замахивалась кочергой. Где только не тренировался. Бывало, сижу на уроке, а ноги сами: тук, тук-тук-тук… Во сне ведь «барыню»-то отплясывал! Теперь, пожалуйста, не уступлю в пляске Доньке.
С игрой в футбол пока не очень получается. Ушли на все лето с какой-то ремонтной колонной близнецы Сорвачевы, покалечился Оплеушин, и вот ты улетел. А в городе появились новые футбольные команды: «Сборная», «Спорт», «Ястреб» и «Семеновцы». Нужно и нам, луковчанам, что-то предпринимать. И нужно учить историю осточертевшего Иванова. У меня переэкзаменовка.
Наши все тебе кланяются. Не забывай о нас.
P. S. А почему в твоем письме ни слова о скрипке?
Оружием на солнце сверкая
Припекало все сильнее и сильнее, и к полудню солнце немилосердно палило. Земля потрескалась. Куда-то запропал ветер. Деревья — словно лишились голоса. На листьях старых тополей зарябили пятнышки. Нечастые дождики вызывали досаду.
За последнюю неделю река сильно обмелела, обнажив плешины кос и островов. Меньше стало работы на пристани, и грузчикам приходилось часами выжидать, когда с низов подойдет пароход и вытянет через мелководье перекатов баржи с грузом.