Чтение онлайн

Николай засунул письма под подушку. Растянулся на кровати. Закрыл в дреме глаза. В сумерках увидел Митю и с ним незнакомую девушку, наверное, это была Валентина Ивановна. Ее ладони лежали на Митиных плечах. Колька не успел хорошенько разглядеть, как их закрыла черная ряса попа, грозившего своей десницей небу. Перед ним вдруг появились в форме офицеров Федос и Кошменский. Игорь, криво улыбаясь, шикарно, по-адъютантски козырнул и сказал: «Мы, кажется, знакомы». Колька опоздал ответить. Заклубилось облачко, оказавшееся дымом от Санькиной папиросы. За спиной бывшего чертежника качались на розовой волне рыбачьи фелюги. На бортах сидели бурые от загара супостаты и болтали босыми ногами. Городок дремал. Тонкие, как гвозди острием вверх, стояли минареты мечетей. На каждом в лучах заката, пламенного, как феска, блестел кривой нож полумесяца.

Постепенно очертания города, гавани стали расплываться. Все потерялось, смытое неслышной волной крепкого сна.

Дважды прочел Тихон Меркурьевич Санькино турецкое письмо. Нахлынули воспоминания о времени, когда они работали вместе, благодушествовали за рюмочкой воистину по-лукулловски. «Доброй души человек. Как уважительно обо мне написал. А почерк — влюбиться можно. Катеринка — нос в сторону, а он ей — турецкий платок!»

— Николай, письмо Бачельникова я возьму себе, — заявил Тихон Меркурьевич. — Оно тебе ни к чему. Я сам завтра же схожу на Кикиморку. Просьба бывшего сослуживца и ратника лично для меня — священная обязанность. А тебе туда таскаться нечего. Восьмой класс — не шутка. Пора об учебниках подумать.

Колька не возражал.

Письмо Тихон Меркурьевич положил в свой ящик. На другой день непредвиденные дела помешали выполнить Санькино поручение, на следующий — задержался на работе, устал, а на третий день — поленился, решил, что успеется — никуда его вещи не денутся, Минеевна — старуха надежная.

Прошло почти полгода.

Однажды воскресным утром, роясь в ящике, Тихон Меркурьевич среди бумаг обнаружил злосчастное письмо.

— Батюшки! — схватился он за больную с перепоя голову. — Что я наделал! Даже не ответил человеку. Его, голубчика, поди и в живых нет.

Тихон Меркурьевич засунул конверт в карман пиджака и — к вешалке.

За окнами вьюжило. На кухне вздрагивала заслонка. Но погода не пугала всполошившегося Тихона Меркурьевича. Он натянул ушанку на лоб, влез в тулуп, запахнулся.

— Что случилось? Ты куда? — встала на пороге Марина Сергеевна.

— Ай, не спрашивай! Наказал меня бог — окончательно прохудилась память. Помнишь, Бачельников просил в письме сходить на его квартиру — узнать о вещах — целы ли? Так вот я… Одним словом, пойду узнаю.

— Господи, какой ты! Через полгода вспомнил. Доверься такому, — укорила мужа Марина Сергеевна.

— Однако же ты доверилась. Замуж-то не за другого, а за папашу вышла, — заметила Катя.

— Так он молодой лучше был…

А на улице куролесила вьюга, сыпала снежной пылью с крыш, переметала дорогу, связывала ноги.

К двери Минеевны намело по колено снега. Тихон Меркурьевич постучался. Не вдруг отозвался женский голос.

— Откройте-ка. Ганцырев это. Мне бы Минеевну. По делу.

После некоторого молчания заскрежетал и звякнул крюк. В дверной щели показалась незнакомая личность, закутанная в серую вязаную шаль.

— Проходите, пожалуйста. Дверь я запру. Сейчас такое время, нельзя без опаски, — пожаловалась новая жиличка.

В темном коридорчике пахло жареным луком. Не сразу разглядели глаза, куда идти.

— Минеевна, к вам по делу! — крикнула квартирантка и растаяла в темноте.

Тотчас же сбоку скрипнула дверца. В коридоре посветлело.

— Царица небесная, кто пожаловал?! — воскликнула Минеевна. — Это каким же духом принесло тебя, батюшка, в такую непогодь?

— На ковре-самолете прилетел, — ответил шуткой Тихон Меркурьевич.

— Снимай шкуру-то да проходи в горницу. Ишь напустил холоду.

Тихон Меркурьевич вылез из тулупа, сел к столу, положил на скатерку Санькино письмо.

— Я к тебе на минутку, Минеевна, по делу, — разглаживая помятый конверт дрожащими пальцами, сказал Тихон Меркурьевич.

Старуха подсела к гостю:

— Ну, говори, какое дело у тебя ко мне?

— Письмо я от бывшего твоего квартиранта Сани Бачельникова получил. Вот оно.

— Где он теперь? Воюет? Жив ли?

— Жив. Посылает тебе поклон. Здоровья, благополучия желает. Хорошая, пишет, хозяйка у меня была, редкой доброты женщина.

Тихон Меркурьевич извлек из конверта письмо:

— Вот послушай. «…В часы смертельной опасности… как о матери родной — думаю о Минеевне. Ее молитвами — жив… и надеюсь ни одна турецкая пуля не заденет, и озверелый янычар не зарубит ятаганом…»

Минеевна швыркнула и кончиком платка утерла нос.

— Чувствительно написал. У меня, как ни крепок я, и то слезу вышибло, — слукавил, не без задней мысли, Тихон Меркурьевич. — Недаром жена-то в пример сыновьям Саню поставила.

Минеевна вздохнула, покрестилась на икону:

— Дай ему, владычица небесная, здоровья, убереги от пули. Тихий, неслышный был квартирант, не то что — эта… Целый-то день-деньской стучит на своем «зингере», придворная купецкая швея. Покоя нет.

Тихон Меркурьевич поежился, положил письмо в карман.

— Ты не домой ли? — встрепенулась Минеевна. — Доброго гостя необогретого я не пущу.

Она, звякнув ключами, открыла буфет и поставила на стол графинчик с желтоватой жидкостью.

— От позапрошлого рождества осталась настоенная на лимонной корке.

На закуску хозяйка принесла желтых огурчиков и квашеной капустки с клюквой. Налила стаканчик гостю и рюмочку себе.

— Кушай за здравие воина Александра, — старуха покрестилась на передний угол и, морщась, выпила из своего наперстка.

Тихон Меркурьевич уже хрустел капусткой:

— Да, славный Санька парень. Люблю, пишет, Минеевну, как мать родную. Ежели уцелею, отблагодарю за доброту.

Минеевна наполнила стопку гостя, а свою рюмочку убрала:

— Кушай, кушай. Огурчика попробуй. Не рыночные, своего засола.