Чтение онлайн

Тихон Меркурьевич служил чертежником у губернского инженера-строителя. Маленький, чернявый и нешумный Ганцырев-старший получал за свои труды сорок целковых в месяц. Как глава семьи и единственный работник, он считал вполне естественным, законным, даже безусловным — удовлетворение, например, таких своих склонностей, как выкушать водочки и посидеть за преферансиком. Удовольствие захмелеть требовало денег. Поэтому Марине Сергеевне Ганцыревой при выдаче жалования обычно недодавали 5—6 рублей. И 20 числа Тихон Меркурьевич возвращался к своим пенатам в настроении выспреннем, склонный к сердечным разговорам и сентиментальным воспоминаниям. Но кому он нужен такой? Жена молчала, дети сторонились выпившего отца.

Один Санька Бачельников, помощник по работе, был верен своему начальнику. Он неизменно провожал Тихона Меркурьевича до дома, придерживая за локоть. Одетый в черный люстриновый китель, в черных диагоналевых брюках и новых коричневых ботинках «скороход» Санька выглядел приятным молодым человеком.

Боясь осуждающего взгляда Марины Сергеевны, провожатый обычно доводил Тихона Меркурьевича до ворот, открывал калитку и молниеносно ретировался.

В этот субботний вечер, трогательно расставшись с Санькой, Тихон Меркурьевич появился на дворе с лицом сияющим, в настроении наилучшем. У крылечка чуточку качнуло и приятно отрыгнулось: «ап…тека».

Тихон Меркурьевич бодро прошел по коридору в зальцу, сел за обеденный стол. Ему хотелось в эту минуту общества, обнять всех и вся, открыть настежь душу.

Он негромко позвал жену и нечаянно икнул. Молчание.

— Марина… Маринушка, — все так же мягко, стараясь придать голосу оттенок нежности, повторил он. Молчание и молчание. Тогда, покосясь на едва прикрытую дверь спальни, он жалобно воззвал: — Катеринка, дщерь возлюбленная! Где мать?

Никто не откликнулся. Одиночество начинало бесить и Тихон Меркурьевич уже повысил голос:

— Эй, кто дома? Николай! Герка!

В квартире было тихо. Только глухо стучал маятник стенных часов да билась о стекла синяя муха. Тихон Меркурьевич открыл в палисадник окно. Постоял, кусая губы. Достал из буфета граненый графинчик, посмотрел прищуренным оком через посудину на свет, понюхал горлышко и горестно вздохнул:

— Торичеллиева пустота.

В день рождения Кати на кухне спозаранок застучала сечка, забренчала посуда, заскрипел стол от раскатываемого теста. В печке стреляли поленья.

Умела стряпать Марина Сергеевна, была великой мастерицей в этом деле. Дочь усердно помогала матери делая замысловатые завитушки хвороста.

На черные маслянистые противни аккуратными рядами ложились пирожки морковные, капустные, с изюмом. Уже жарились на сковороде беляши. Дразнящий запах их разбудил Кольку. Соскочив с постели, он на цыпочках подкрался к кухне. Сквозь щель неплотно прикрытой двери просунул ладонь и тоненьким голоском затянул:

— Подайте, Христа ради, сирому милостыньку по случаю рождения единокровной…

По руке ударили и басом отрезали:

— Проваливай, бог даст.

Колька дернул дверь.

— Катька, поздравляю! Ну, дай хоть щечку поцелую!

— Сначала умойся, сирый Николай Мирликийский. Не мешай нам.

Колька выпил из ковша воды и ушел к себе.

Сегодня пораньше встал и Тихон Меркурьевич. Умылся, расцеловал дочь, попросил накалить утюжок.

Брился он тщательно, сам погладил белую репсовую рубашку, брюки, чесучовый пиджак. Вместо галстука повязал «фантазию» — кремовый шелковый шнурок с кисточками на концах.

— Ты куда это собрался в такую рань? — спросила Марина Сергеевна.

— Тш… Я мигом. Катеринке подарок купить.

— Разве у тебя есть деньги?

— Ну, это уж мое дело.

— Смотри, Тихон! Пьяный не показывайся. Не порти дочери праздника, да и себя перед молодежью не срами.

— Ладно, ладно, мамочка. Мысли у меня самые ангельские. Торжества не омрачу.

Тихон Меркурьевич направился на Кикиморку — к Саньке. «Призайму у парня малую толику, — думал он. — Дочке шестнадцать исполнилось. Невеста. Без подарка отцу — никак».

Был восьмой час утра. Тихон Меркурьевич не спеша поднимался по Кикиморской в гору.

Бачельников проживал в подвальном этаже приземистого деревянного дома, снимая узкую комнатенку у пирожницы Минеевны. Она и открыла дверь раннему гостю.

Тихон Меркурьевич любезно поздоровался и спросил о жильце.

— Тихо у него. Спит еще.

— Пойду разбужу. Служебное дельце, бабушка. Уж извините, что обеспокоил, — солгал Тихон Меркурьевич, ощупью пробираясь в конец темного коридора.

В нос ударило угарным запахом пищи и жареного лука. Тихон Меркурьевич заметил на кухонном столе под холщовой скатеркой два подовых пирога. Минеевна уже отстряпалась и собиралась на рынок — в обжорку.

Тихон Меркурьевич легонько постучал в дверь, потянул скрипучую половинку.

Его сослуживец лежал навзничь поперек кровати, раскинув руки. Серое одеяло сползло на пол. Одежда разбросана.

Посреди стола стояла наполовину опорожненная бутылка Шустовского коньяку, подле — рюмка и бумажный мешочек с колбасными обрезками. На тарелке еще дымилась краюха пирога, положенная хозяйкой.

У Тихона Меркурьевича зашлось сердце. Он прижал ладошку к груди:

— Боже милостивый! Янтарный, Шустовский? Воспетый в виршах на первых страницах газет?

Переведя дух, Тихон Меркурьевич склонился над Бачельниковым.

— Воскресни, Саша! Восстань с ложа твоего!

Санька открыл глаз, потом другой. Узнав нежданного гостя, вскочил с кровати, осклабился:

— Вы, Тихон Меркурьевич? Извините… Минуточку.

— Не суетись. Я, брат, по делу к тебе. Имею честь пригласить на день рождения дочери. Изволь явиться, к шести часам сегодня. В мундире и при регалиях, хе-хе.

Санька опешил:

— Вы не шутите? А что Марина Сергеевна?

— Да брось ты, стряпней угостит Марина Сергеевна. Не опаздывай.

Санька быстро натянул брюки, выскочил с полотенцем из комнаты.

Пока он умывался, Тихон Меркурьевич осмотрел холостяцкое обиталище.

Колченогий стол у окна. Стул, табуретка, железная продавленная кровать, накрытый пестрым лоскутным ковриком сундук. Над ним — одежда. Стенку украшала единственная репродукция с картины Саврасова «Грачи прилетели».