Чтение онлайн

Стоит ли говорить, что старуха, увидев у меня ребенка, начала орать, что я его нагуляла, и что не зря все куталась, скрывала живот, и что она бы меня такую гулящую никогда бы не пустила на порог. Но тут замяукал Дани и она, продолжая сердиться и ворчать на меня, ушла, а после принесла молока для него. В ту ночь, уложив малыша спать, я пошла на кухню к хозяйке и впервые за все свои годы встала перед ней на колени (я, аристократка, в тот момент пресмыкалась перед ней), умоляя не выгонять и не обрекать на смерть и помочь вырастить малыша. Она ругала и оскорбляла меня еще минут десять, все это время я продолжала стоять перед ней на коленях, понимая: уйду и пропаду, молока у меня по понятным причинам для ребенка нет, как и денег, чтобы его купить.

Мне разрешили жить, помогать по дому (на самом деле делать все, я стала прислугой) и за это бесплатно жить, потому что хозяйка - добрейшей души человек. Так же она переговорила с соседками и подругами и те разрешили убирать у них, платили мне гроши, но хоть что-то.

Я помню первый год жизни Дани как в тумане, покормила, уложила и бегу убирать, там работаю ровно два часа (я самая быстрая из всех прислуг, жизнь заставила, и самая качественная, у меня не было времени переделывать) и обратно домой кормить ребенка. И так без конца, ночью убрать в доме хозяйки, поспать два три-часа, хорошо, когда четыре и обратно все по кругу. Тяжело стало, когда он пополз и я не могла оставлять его одного, тогда я сделала из тряпок себе длинный платок, которым приматывала его к себе и работала с ребёнком за спиной, развлекая малыша песнями, сказками или просто отрывками из учебников, которые изучала когда-то.

Каждый день я не уставала благодарить, что у меня очень хороший ребенок, он не устраивает скандалы, не ревет без повода и может потерпеть, он практически не болеет, зубы выросли так же без огромных жертв с моей стороны, пару дней на каждый зуб ребенок был капризный и все, опять золото.

Я никогда в жизни не пожалела, что тогда взяла этого малыша на руки и больше не отпустила, я понимаю, что не рожала его, но я сделала все, что делает настоящая мать.

– Потому что вопреки всему - я его мать и, если когда-то он скажет, что я ему не настоящая мать, я буду знать, что сделала что-то не так, раз мой ребенок не понимает, что роднее его у меня никого нет, – я рассказала свою историю не прерываясь, мне не задали не единого вопроса, просто молча слушали.

Закончив, я посмотрела на сына, а после перевела взгляд на Тису, она была белая, как мел:

– Прости меня, девочка, ты ему мать, которую еще поискать нужно. Я передам в семью Ульфа, что ты не жена их сыну, и твое решение: не переходить к ним под защиту. Позволь дать тебе совет, расскажи все Ледяному, будь умной женщиной. Прекрати реветь! – я вздрогнула, нет, слезы, когда рассказывала, на глаза накатывали, но я не ревела, а только смахивала их, да и сейчас я была почти спокойна.

Посмотрела непонимающе на Тису, она смотрит не на меня, а все на того же разговорчивого здоровяка, который сотрясается от рыданий.

– Девочку жалко, – я беспомощно стала оглядываться вокруг.

– А мне думаешь не жалко? А им? Всем ее жалко, поэтому мы ей поможем, а не сырость разводить будем! Вы хранители родов, и признаете ли вы ее истинной норманнкой, и подтверждаете, что она настоящая мать Даниэля?

– Да! – волосы таки стали дыбом, когда толпа привидений гудит единое “да”, которое, как оказалось, услышали все, как и начало вопроса, про «истинную норманнку».

– Хранители приняли решение! – После этих слов, призраки стали уходить с площади, но в этот раз проходя мимо живых, они чуть кивали или улыбались, я так понимаю своим родным, в ответ многие что-то тихо говорили, а потом украдкой вытирали слезы.

– Мы призываем их очень редко, только в исключительных случаях, как ваш с Дани, выяснить, к какому роду он относится, мы практически сразу поняли, что он норманн. А ты вообще исключение, ты не норманнка по происхождению, ты не родила норманна, но сейчас твой статус, как у тех, кто пришёл в эту Грань. Эта наша благодарность, что спасла и вырастила сына нашего народа, нашу надежду.

Он и моя надежда, и опора, но что-то мне страшно за сына, какие такие надежды они на него возлагают.

Мы с сыном за руку вернулись к Кьеллу, где Юнас тихо признался:

– Я думал, вы уже не вернетесь, а перейдете в дом к отцу Дани, под их опеку… – а не досказанное «и бросите меня».

– Если бы мы с Дани и решили перейти, то я сразу бы спросила тебя, пойдешь ли ты с нами, – я погладила руку своего второго сына и посмотрела на Кьелла, что-то степень его замороженности выросла градусов на двадцать.

Обряд закончился, все призванные ушли и народ стал расходиться, Кьелл повернулся к нам, молча глядя как будто сквозь, я, тяжело вздохнув, позвала:

– Пойдемте домой, сил нет.

– Пойдем, – Дани взял меня за руку и потащил домой, приговаривая:

– Такие нервы, я аж проголодался, мама, может, перекусим?

– Конечно; Юнас, ты как, хочешь перекусить?

– Очень, – ребенок пристроился рядом, начал переговариваться с Дани.

– А ты Кьелл, не откажешься перекусить? – я посмотрела через плечо на мужчину, которые шел, чуть отстав.

– Нет.

Что, блин, нет?

– Нет - не откажешься или нет - никакой еды по ночам? – надо учить объясняться конкретней, он помолчал, а потом быстро догнал нас (ему для этого один шаг надо было сделать с такими-то длинными ногами).

– Возьмете с собой на перекус? – это он ребятам, те радостно ответили, что, конечно, в чем вопрос.

Иду и улыбаюсь, толпа моих голодных мужчин идет рядом, сейчас я их покормлю и отправлю спать, хорошее чувство - спокойствие.

17

Дома, накормив всех страждущих, пошла укладывать спать сына, с мыслью, что потом вернусь на кухню и поговорю с Кьеллом, как бы не так. Так, наверное, даже лучше, поскольку я смогла поговорить обо всем с сыном. Мы обсудили сегодняшнее событие, наш теперь статус и место в обществе норманн. Единственное, за что упрекнул меня сын, что я не сказала про то, кем был его отец, на что я, бледнея, сказала правду:

– Я не знала, кем он был, – для неискушенного ребенка это прозвучало нормально, а вот услышали бы меня кумушки и ниже падать в их глазах мне было бы некуда.

Пыталась заставить себя сказать правду сыну, что не рожала его, но язык не поворачивался. Так промучившись чувством вины, вроде уже и пережила эти угрызения совести, но, видимо, не до конца. Спустилась вниз, но на кухне было тихо и чисто. Просто, когда уходила с сыном, который клевал носом за столом, оставалась грязная посуда, еда, которую нужно было убрать. Постояла в задумчивости на кухне и пошла опять наверх, возле двери Кьелла я простояла дольше, пытаясь убедить себя, что ничего не случится, если я войду в комнату к мужчине или вообще просто позову его. Но куда там, вбитые правила закостенели во мне, и я не смогла себя пересилить, оправдав свою трусость тем, что завтра с утра поговорим.

Под утро уже по традиции ко мне в комнату зашел Кьелл, чтобы сказать, что уходит и сегодня его не ждать. Попыталась заговорить с ним, но он, ссылаясь на то, что спешит, сбежал, и это взрослый мужик?

Утром я была хмурая (нет, это не из-за одного великана), собрала детей и отправила в школу. Сегодня я не отводила их сама, а первым делом пошла кормить зверей, и, как обещала, принесла им вкусняшки на выбор, по итогу очень им понравился пирог и бутерброды. Больше всех мне была рада «киса», она ластилась и выдуривала ласку всеми доступными способами, даже один раз руку мою сцапала себе в пасть и пыталась прислонить ее к своей груди, чтоб я ее почесала, осознала я это не сразу. Изначально я, пытаясь не визжать от страха, всеми правдами и неправдами пыталась отобрать свою конечность обратно в единоличное пользование. Пришлось сдаться и усердно чесать грудь и за ушком этой огромной своенравной кошке, при этом я ругала ее и возмущалась, но тихонько и с добрыми интонациями. А эта вредина щурила глаза и поглядывала хитро, подставляя все новые места для поглаживания, вымогательница. Остальная живность не осталась в долгу и приползла на свою порцию ласки. Руки уже устали гладить всех, когда я в очередной раз перевела взгляд, чтобы погладить следующий меховой шарик, увидела змея, глядевшего на меня на расстоянии. И так жалко его стало, его вон никто не гладит и не любит, тьфу на эту жалостливость.