Чтение онлайн

В кабинете наместницы царила вечная золотая осень. Листопад на янтарных панелях светился матовым теплом даже в хмурое промозглое утро, и только шелест дождевых капель за окном напоминал, что сентябрь давно отшуршал свое по садовым аллеям. Энрисса уже знала о завещании, и Ванр с удивлением заметил на ее лице признаки тщательно сдерживаемого раздражения. Почту она получила почти месяц назад, за это время наместница должна была успокоиться и продумать ответные меры. Но Энрисса окинула своего секретаря взглядом, далеким от умиротворенности:

— Итак, господин Пасуаш, я жду объяснений.

— Я не понимаю, ваше величество. Все, что мне известно, я изложил в последнем письме.

— В том числе и то, что вы отправили маленького герцога в столицу с надежным сопровождением, не так ли?

— Как вы и приказали, — Ванр ждал иного приема после долгой разлуки.

— А вы уверены, что отправили его именно в Сурем? — Вкрадчиво поинтересовалась наместница.

— Ваше величество, я отправил его в Сурем с нашим человеком, специально, чтобы избежать возможных недоразумений.

— Тогда какого Ареда он оказался в Инхоре?

— В Инхоре? — Непонимающе переспросил Ванр.

— В графстве Инхор, господин Пасуаш. Вместе с вашим надежным человеком. Который сбежал с мальчиком под надежную руку генерала Айрэ.

— Но генерал Айрэ не имеет ничего общего со всей этой историей, — запротестовал Ванр, но в этот миг его догнала холодная волна понимания, — это невозможно! Он все равно не получит опеку! Да и зачем ему?

— «Зачем» — мы скоро узнаем. Граф Инхор выехал в столицу. Вместе с герцогом Квэ-Эро. Как вы могли позволить герцогу так быстро уехать из замка?

— Он настоял.

— Настоял, — язвительно передразнила наместница, — вы представляли Корону в герцогстве Суэрсен. Вы и только вы имели там право на чем-либо настаивать!

Ванр опустил голову, признавая вину. Он так торопился отделаться от незваного южанина, что не подумал о последствиях. Ванру в голову не пришло, что даже переночевав в замке, Квейг успеет догнать племянника. Ванр никогда не путешествовал с маленькими детьми и просчитался.

— Ваше величество, граф Инхор, скорее всего, оставил мальчика по просьбе герцога Квэ-Эро. Не думаю, что он как-то замешан в этом деле. У него нет мотива, да и потом — он ведь человек чести. — К последнему аргументу Ванр прибег с некоторой неловкостью — слово «честь» редко звучало в политике.

— Это единственное, на что мы можем рассчитывать, Ванр, — негромко ответила наместница, в один миг превратившись из грозной правительницы в усталую женщину. Словно фитилек в лампаде задули.

Ванр и сам понимал — если генерал Айрэ решит поддержать Квейга — они и без всякой книги обойдутся, наместница не удержится на троне. Знать не пошла бы за выскочкой-простолюдином, но потянется под знамена герцога Квэ-Эро, а простой народ, обычно стоящий в стороне, пока лорды выясняют отношения, откликнется на первый же зов непобедимого военачальника. И уже будет не важно, что никаких причин для восстания нет — толпа не рассуждает. И что тогда делать? Положиться на петушиную гвардию Тейвора? Вот и получается, что сам по себе герцог Квэ-Эро досадная помеха, а в паре с генералом Айрэ — смертельная угроза. Энрисса закуталась в шелковую накидку таким зябким жестом, будто прохладный шелк мог согреть. Ванр привлек ее к себе, разговор о делах на сегодня закончился.

Столица встретила Квейга и Ланлосса промозглой сыростью. Зима в этих краях запаздывала, вместо снега мощеные улицы покрывал тонкий слой размокшей грязи. Сточные канавы благоухали всеми ароматами большого города, прохожие с привычной ловкостью прижимались к домам, уступая дорогу всадникам, вслед им неслись всевозможные пожелания неблагополучия — грязь, вылетающая из-под копыт, оседала на одежде горожан. Квейг пожаловался:

— Ненавижу этот город.

— Не самое приятное место в мире. Зато удобно обороняться.

Узкие улочки защищали столицу надежнее крепостных стен. Пока войско доберется по этим лабиринтам до королевского замка — потеряет половину солдат. А вторая половина, как подозревал Квейг, умрет от вони. Неужели забирая три четверти дохода с каждой провинции, нельзя было сделать в столице канализацию? Он слишком давно не был в Суреме, в памяти остались только хорошие воспоминания, всю неприязнь к городу заслонили серые глаза наместницы, но теперь первое впечатление от шумной и грязной столицы вернулось во всей яркости красок и ароматов. Он по-прежнему не мог понять этих людей — жить в такой мерзости и даже не пытаться ничего изменить? Поколение за поколением город рос, медленно выползал за крепостные стены, возводил новые, и по-прежнему тонул в грязи и серости. Квейг вспоминал другие столицы — яркий и шумный Кавдаван, чьи золотые купола слепили глаза, сверкая в солнечном свете, а женщины закрывали лица, но разрезали узкие длинные юбки до самых бедер, и то же самое солнце, что освещало купола храмов, рассыпало искры по дутым золотым браслетам, охватывавшим их лодыжки. Улицы там выкладывали разноцветными плитками из обожженной глины, и стены домов соперничали яркостью красок с мостовыми: небесно-голубой, солнечно-желтый, оранжево-шафранный, снежно-белый. Или Ладона, столица Ландии, деревянный город, подобно фениксу расправлявший крылья после каждого пожара. Даже королевский дворец был построен из дерева, как принято у тамошних зодчих — без единого гвоздя. Маленькие квадратные окошки, затянутые слюдой, и узорные резные ставни — волшебные птицы распускали пышные хвосты, веточки плюща расцветали диковинными цветами. Пахло смолой и хвоей, а после дождя — мокрым деревом и лесом. Девушки заплетали волосы в тяжелые косы, а замужние женщины, наоборот, носили распущенными, являя миру свою чистоту. Немногочисленные же девицы для удовольствий в торговых кварталах, повязывали голову платками, чтобы солнце не осквернило своих лучей, коснувшись их волос. А у Свейсельских Островов и вовсе не было столицы. Пять городов на побережье в прошлом даже воевали за право править страной, но триста лет назад заключили договор «Жемчужного ожерелья» — каждый город становился столицей на пять лет, уступая честь следующему. Теперь все пять городов разрушены, на месте ажурных башен-маяков торчат обгоревшие иглы, но Квейг видел старинные гравюры и мог представить себе времена былой славы. Интересно, что там сейчас — прошло восемь лет, быть может, они успели отстроить разрушенное? Маяки ведь обязательно должны гореть, иначе корабли будут разбиваться о прибрежные скалы.

Он вырвался из воспоминаний: все эти города в прошлом. Сейчас под копытами его лошади серая мостовая Сурема.

У входа во дворец дежурили гвардейцы. Квейг первый раз увидел печально прославившуюся форму: куцые красно-золотые камзолы, красные чулки и короткие круглые, опять таки, красно-золотые, штаны, словно цапле на ноги по тыкве нацепили. Довершали это великолепие позолоченные каски с красными перьями, весьма напоминавшими петушиные. Герцог и граф молча переглянулись, по несчастным лицам стражников было понятно, что они привыкли к таким взглядам. Дежурного капитана эта кара небесная тоже не миновала, правда, в отличие от своих подчиненных он мог завернуться в длинный плащ. Увидев генерала Айрэ, он моментально вытянулся в струнку, отсалютовал, и даже не задав положенного вопроса о цели приезда, проводил в гостевые покои. Не прошло и получаса, как в дверь уже постучался один из секретарей внутреннего дворцового управления, почтительно осведомился о цели визита, если таковая есть — в конце концов, граф и герцог могли прибыть ко двору поучаствовать в увеселениях. Квейг ответил, что у него дело к Высокому Совету, Ланлосс неопределенно пожал плечами. Оставалось только ждать. Вопрос опеки над малолетним герцогом был достаточно важен, чтобы заинтересовать Высокий Совет, хотя закон не признавал сословных различий — сын ремесленника и сын графа одинаково находились под его защитой. Сперва Квейг хотел сразу же идти к наместнице, но потом предпочел говорить перед Советом. Воля наместницы ему и так была известна, а у Совета могло оказаться иное мнение, а самое главное, в чем он отказывался признаться даже самому себе — он боялся остаться с ней наедине, боялся получить ответ еще не задав вопроса, боялся посмотреть ей в глаза. Раз в месяц Высокий Совет собирался, чтобы выслушать любого обратившегося к ним дворянина. Решение все равно принимала наместница, но оставался шанс, что она прислушается к своим советникам. Все, на что мог сейчас рассчитывать Квейг — непреклонная буква закона. И чем больше людей будут знать, что у герцога Квэ-Эро есть все права стать опекуном племянника — тем лучше.

Наместница с раздражением перекладывала бумаги, сама не понимая, что с ней происходит. Обычно все государственные проблемы отступали на второй план, когда Ванр возвращался после длительной отлучки. Несколько дней Энрисса позволяла себе побыть просто женщиной, что бы там ни происходило за дверьми спальни. Но в этот раз все оказалось иначе — она не чувствовала обычного умиротворения. Ей по-прежнему было холодно даже в жарко натопленных комнатах, и пальцы сами собой сжимали перо так сильно, что то ломалось уже на третьей строчке. И даже кленовый лист, угнездившийся в вырезе платья, не радовал — она с огромным трудом продолжала лгать себе, но больше не могла обманываться — Ванр боится. Это его страх передается ей, его боязнь сводит пальцы судорогой, его ужас застилает взгляд. Ночь сменялась днем, день — ночью, подходящие дни в этом месяце уже прошли, а Энрисса так и не смогла решиться. Но теперь можно было отложить выбор до следующей ущербной луны и вернуться к делам государства. Иначе никакого «потом» ни у нее, ни у Ванра не будет, и станет не важно, чей страх оказался сильнее.

Энрисса никак не могла решить, переговорить ли ей с герцогом Квэ-Эро заранее, или подождать заседания совета. Семь лет назад она бы не задумываясь пригласила герцога побеседовать наедине, и убедила бы его в чем угодно, тогда юноша был безнадежно влюблен, но сейчас… Сейчас предстояло иметь дело со зрелым мужчиной, давно женатым, отцом семейства, полноправным правителем своих земель. Стоит ли рассчитывать на увлечения молодости? Ну почему из всех женщин империи герцог Квэ-Эро должен был выбрать Ивенну Аэллин? Энрисса предпочла бы сцепиться с любым другим лордом, пусть даже богаче и влиятельнее Квейга. Потому что слишком высокие ставки оказались на кону — она не потерпит никакого сопротивления. Благо империи превыше блага одного человека, пусть даже у него удивительно-синие глаза. Ну почему эти «благородные» ни в чем не знают меры: ни в любви, ни в ненависти, ни в верности, ни в измене! Любую клятву исполняют, не глядя на цену, каждый долг выплачивают до последнего гроша, отдают себя до конца во имя того, что считают правильным. Право же, она бы отдала Квейгу мальчика в обмен на книгу, но леди Ивенна… Вот уж кто не задумается о благе государства. Доверить ей воспитание герцога Суэрсен — отсрочить катастрофу на десять лет. Энрисса никогда не сможет оправдаться, а мальчик непременно пожелает отомстить. Наместница видела только один выход — воспитать его при дворе, и в будущем держать как можно дальше от управления герцогством. Был лишь один способ сделать это, не вызвав всеобщего возмущения — отдать маленького герцога в ученики к Хранителю. Никто не посмеет возражать против воли Аммерта, а если мальчик и в самом деле так жаден до знаний, как говорит Ванр, он сам не пожелает покинуть библиотеку, когда сможет принимать решения. Энрисса вздохнула — какая жалость, что генерал Айрэ не состоит в родстве с герцогами Суэрсен. Ему она бы безбоязненно доверила воспитание Леара Аэллин, но если необходимость королевской опеки еще можно как-то обосновать, то нельзя забрать мальчика у дяди-герцога, чтобы отдать соседу-графу. Она рассчитывала склонить Квейга к компромиссу — пусть сам передаст право опеки графу Инхор, иначе она найдет законный путь оставить мальчика под защитой Короны. Пусть даже герцог Квэ-Эро больше не верит наместнице, но генерал Айрэ по-прежнему остается вне всяких подозрений. Она просмотрела список завтрашних аудиенций, вычеркнула министра дорожного ведомства — хватит с него и вечернего доклада, и вписала имя графа Инхор. Быть может, на этот раз прямой путь окажется короче обходного, хотя обычно политика опровергала мудрость путешественников.

Высокий Совет в полном составе заседал в малом приемном зале, небольшой комнате с высоким сводчатым потолком и узкими окнами в самом старом крыле дворца. Если верить летописям, эту часть замка построили еще при Саломэ Первой и, похоже, с тех пор не ремонтировали. Стены покрывали выцветшие фрески в белесых проплешинах, окна-бойницы скупо пропускали дневной свет через пластинки горного хрусталя, даже в полдень приходилось зажигать свечи в бесчисленных канделябрах, и, несмотря на высокий свод, воздух быстро наполнялся удушливым чадом. Традиции империи, вне всяких сомнений, основа стабильности и благополучия государства, но к концу заседания даже лицо невозмутимого огненного мага приобретало нездоровый желчный оттенок. Достопочтенные советники сидели полукругом на высоком помосте, на черных стульях с резными спинками, спиной к окнам, перед ними стоял стол из такого же черного дерева, уникальной подковообразной формы. И стулья, и стол помнили еще первый Высокий Совет, и, судя по всему, предки отличались завидной выносливостью, твердостью неизвестное дерево не уступало пресловутому чешуйчатому дубу. Расположение мест также определялось традицией: в центре слева — наместница, сердце империи, справа — Хранитель, закон империи, за ним — магистр ордена Алеон, ибо закон, не ведающий милосердия — мертв, и бургомистр — народ, чья жизнь управляется законом. По другую руку от наместницы — магистр Дейкар и военачальник — сила империи. Энриссу всегда забавляло, как предусмотрительно первая наместница разделила закон и власть. Противопоставление сохранилось до сих пор — Хранитель провозглашал букву закона, в то время как наместница определяла суть, в случае необходимости подкрепляя свою точку зрения силой. Просители стояли по обе стороны входа, переминаясь с ноги на ногу, дела рассматривали в порядке очередности, самым невезучим приходилось ждать весь день, пока Хранитель призовет их обратиться к Совету. Тогда нужно было выйти на пустое пространство перед столом, изложить суть своего дела, ответить на вопросы Совета и ждать, пока они примут решение. Обычно вердикт выносился прямо на месте, и считался окончательным, даже наместница не могла отменить его без согласия всех членов Высокого Совета, но иногда советники не могли придти к соглашению, и объявляли решение через несколько дней, после дополнительных совещаний.