Чтение онлайн

Сама территория школы тоже была внушительная. На ней располагалось небольшое футбольное поле, беговая дорожка, оканчивающаяся песочницей для прыжков в длину, ряды турников и брусьев. Перед школой была большая заасфальтированная площадка, где проводились построения классов 1 сентября, стоянка для учебных автомобилей (о них будет сказано отдельно) и небольшой плац за зданием школы для отработки печатного военного шага (по-моему, мы там никогда не маршировали).

Необходимо заметить, что на входе в школу в советское время не было никакой охраны – ни милиции, ни каких-нибудь дяденек в форме ЧОП, как принято сейчас. В начале учебного дня, когда в школу шли учащиеся, на входе стояли дежурные с одним из учителей для проверки наличия сменной обуви и дневника. Тогда на улицах советских городов было весьма спокойно и родители, как правило, даже не провожали своих чад до школы и не встречали обратно. И гуляли мы без сопровождения родителей – начиная с определенного возраста, конечно. Чем же пугали родители советских детей? Иногда говорили, мол, не будешь себя хорошо вести, дядя милиционер заберет. Однако никто всерьез милиции не боялся. Напротив, если вдруг что-то случалось, звали именно человека в погонах. Со школы образ милиционера сливался с образом дяди Степы из стихотворения и мультфильма, и неукоснительно поддерживался в фильмах и сериалах. Милиционер не мог был плохим человеком. Разумеется, всё было не так радужно, люди везде разные, однако лишь с перестройкой и в лихих 90-х стало возможно изображать работников правоохранительных органов нелицеприятно, чуть ли не преступниками, что неправильно. После 8-го класса в рамках сдачи экзаменов, помнится, я писал сочинение на уже забывшуюся тему, однако речь там шла о противостоянии стран Варшавского договора и блока НАТО. Я решил тогда сравнить образ советского милиционера и заграничного полицейского. Сделать это было нетрудно, так как в новостной программе «Время» или какой-нибудь «Международной панораме» регулярно показывали репортажи из США или еще какой-нибудь цитадели демократии. Здесь годились даже образы полисмена из фильмов: у всех у них кроме оружия в кобуре непременно присутствовала на боку резиновая дубинка. По телевизору регулярно показывали, как полиция разгоняет какие-нибудь демонстрации граждан, применяя не только дубинки, но и резиновые пули и слезоточивый газ. У советского милиционера кроме пистолета и наручников ничего такого не было вплоть до перестройки.

Однажды мне довелось побывать в милиции. Вот как это было.

Мы с пацанами гуляли во дворе (было нам лет по 13-14) и горланили что-то. На определенном этапе я пытался имитировать вой собаки Баскервилей из недавно виденного кино-шедевра Игоря Масленникова по телевизору. Прохожие, мучимые этой импровизацией, сделали нам замечание. Тут как раз мимо проходила группа милиционеров. Немного отвлекаясь от данного сюжета, необходимо сказать, что в советское время на центральных улицах непременно прохаживался милиционер. Именно прохаживался, наблюдая за порядком. Уже после, в постсоветское время, они стали разъезжать на патрульных автомобилях. А так непременно присутствовали на больших улицах, в том числе регулируя движение автомобилей. Последние были сотрудниками ГАИ и сидели в этаких будках, возвышающихся на перекрестке, такую будку прозвали в народе «стаканом» за похожий вид. Вернемся к эпизоду во дворе. Так вот, проходившие милиционеры повязали всю компанию. Ну, как повязали: никто за руки не хватал, просто сказали: а ну-ка, ребята, пройдемте с нами. Пройти, кстати, пришлось недалеко: местное отделение милиции находилось в одной минуте от моего дома, в соседнем двухэтажном строении. Уж не помню как, но именно мне удалось убежать. Вернее, так получилось, что когда милиция предложила пацанам «пройти», я был в кустах и остался незамеченным. Оставшись в одиночестве, сначала я порадовался, что так ловко избежал ареста. Потом, поразмыслив, пришел к неутешительному выводу: больше всех орал я, и, получается, именно из-за меня пацанов, что называется, «замели». Мучимый совестью, я побрел в отделение милиции. Дежурный на входе с удивлением поинтересовался, что мне нужно, на что я честно всё рассказал. Пацаны сидели не в «обезьяннике», а в коридоре отделения, где кроме пыточных и расстрельных камер имелся паспортный стол. Соединившись с друзьями, я был просто счастлив: меня больше не мучила совесть, я был чист перед законом и, главное, пацанами. Они, кстати, никаких претензий ко мне не высказывали: всем просто было интересно побывать в настоящих застенках «кровавой гэбни» (о которой, к слову, они тогда ничего не знали). К нам вышел начальник отделения, прочел небольшую лекцию на тему правопорядка и отпустил всех с миром. Впрочем, именно мне велели вернуться в милицию с отцом.

Вечером, когда отец вернулся домой с работы, я честно рассказал ему о происшествии. Отец пришел в ярость. Он погнал меня в отделение чуть ли не пинками, твердя следующую фразу: «Я в милицию только за паспортом ходил!» Мне было очень стыдно именно от этого шествия. В милиции отцу так же прочитали нотацию по теме и пообещали отправить меня в тюрьму и расстрелять. То есть отпустили домой. Этот урок я запомнил на всю жизнь.

Напоследок, после всей этой истории с воем собаки Баскервилей, необходимо заметить следующее. Окна квартиры, как и 40 лет назад, выходят теперь уже на современную детскую площадку. И там время от времени резвятся дети, лишь на ночь уступая место местным алкоголикам, собирающимся здесь для принятия «на грудь» и общения, доступного всей округе. Дети жутко орут, как будто их преследует Фредди Крюгер, объединившийся с Чикатило. Это не метафора, ибо современные дети орут так, как будто их родители уже почили в бозе и не могут их приструнить. Немедленно вспоминается анекдот, тоже современный. Едет в метро дама с ребенком. А ребенок орет, вертится на месте и вообще ведет себе как фашист, призванный всеми сатанинскими силами мучить людей вокруг. Кто-то из пассажиров делает даме замечание: мол, уймите своё чадо, здесь люди. На что дама самодовольно отвечает: я воспитываю отпрыска в соответствии с современной педагогической системой, которая гласит, что ребенок волен делать всё, что ему угодно. Спор утихает, дама продолжает гордо опекать орущее чадо, пассажиры помалкивают. Близится очередная станция. Рядом с орущим чадом обнаруживает себя молодой человек. Он вынимает изо рта жевательную резинку и молча лепит ее прямо на макушку орущего чада. Мамаша чада в шоке и говорит молодому человеку: что вы делаете?! Как вам не стыдно?! На что молодой человек говорит: «Я воспитывался родителями в соответствиями с современной педагогической системой». И выходит на станции. Занавес.

От начальной школы осталось немного обрывочной информации. Кроме учительницы с подписью Бонд, ранца с запахом яблока и пенала для ручек и карандашей, вспоминается некая «счетная касса»: этакий набор с дощечками, где были нарисованы цифры и символы деления, вычитания и т.д. Так же была россыпь обычных палочек, на которых мы учились считать. Еще у некоторых учеников были специальные пластмассовые пеналы, где на откидной крышке имелся часовой циферблат и стрелки, чтобы правильно определять время. Помню, как упорно и трудно я зубрил таблицу умножения, бессчетное количество раз рассказывая ее маме, когда она проверяла домашнее задание. Поначалу я неплохо успевал по всем дисциплинам и лишь после того, как из начальной школы перешел в среднюю и у нас для каждого предмета появился свой преподаватель, с алгеброй дело не пошло. Возможно, дело было в учителе: тетка была своеобразная, мне ее слушать было неинтересно, и по ее предмету я скатился на натянутые тройки. Тогда же русский язык и литературу у нас начал преподавать замечательный дядька. Пришел он в школу из театра, где служил актером. У него обнаружилась аллергия на театральный грим – именно этим он объяснял смену профессии. Вот его мне слушать было интересно. Он действительно очень артистично преподавал, нередко вызывая смех своими экспромтами. Если кто-то опаздывал на урок и появлялся в дверях, прося разрешения войти, он непременно низко кланялся опоздавшему и говорил на мове: «Здоровеньки булы!» Кажется, он и приехал с Украины. Однако еще до его появления в школе я твердо знал, кем буду, когда вырасту. Именно этот учитель как-то спросил меня, кем я собираюсь стать. На что я без раздумий ответил, что хочу быть писателем. Потому что лишь научившись писать, я сочинял рассказы, чтобы после прочесть их своим родителям и друзьям. Рассказы, вернее, истории были про котят, с которыми происходили разные приключения. Котята говорили по-русски и вообще были донельзя похожи на людей.

В начальных классах мне посчастливилось сидеть за одной партой с первой красавицей класса. Конечно, я был в нее влюблен, как всякий уважающий себя мальчишка.

Насколько я помню, разнообразия параллельных классов у нас не было: максимум по два класса каждого потока. То есть 1 «А» и 1 «Б». И так до 10-го. Кажется, в иной год было и по три, включая букву «В».

Разумеется, первые три класса начальной школы мы чувствовали себя неплохо. Уроков было немного, вела и опекала нас любимая учительница, помещение класса было закреплено за нами. Даже завтраки, полагающиеся в школе, нам приносили на подносах старшеклассники прямо в кабинет. Кажется, так было принято не в каждой школе.

О завтраках. Они не были бесплатными, хоть дело происходило в Советском Союзе. Деньги на них мы получали от родителей и раз в месяц приносили учителю. Один завтрак стоил 15 копеек, обед – 30. В конце месяца учительница напоминала нам «сдать на завтраки», дублируя эту просьбу записью для родителей в дневнике. Сдавали сразу на месяц вперед, за завтрак выходило 3-4 рубля. Завтрак представлял собой следующее.

Непременно напиток: сладкий чай или какао. Далее шла закуска: бутерброд, состоящий из куска белого хлеба с бруском масла. Или вместо масла плавленый сырок «Дружба» в фольге, разрезанный пополам – то есть один сырок на двоих. Еще могли дать вареное яйцо. Еще глазированный сырок – вкусный продукт из творога в шоколадной глазури. Давали так же вареные сосиски. Еще к хлебу с маслом иногда давали джем в порционной упаковке, тогда это было в новинку. Старшие классы завтрак часто игнорировали, приходя в столовую лишь для галочки. Иногда случались нехорошие вещи. Стою я как-то в столовой, намереваясь отпить из стакана чая, и получаю удар в лоб. Чем и кто меня ударил непонятно. Я озираюсь, пытаясь найти обидчика, не нахожу и возвращаюсь к своему стакану, который продолжаю держать в руке у рта и вдруг замечаю в нем яйцо. То есть какой-то шутник бросил мне в голову яйцо, которое угодило прямиком в стакан. Со стороны это было очень смешно, вот только мне было не до смеха. Все это произошло уже в старших классах. На завтрак нас водила классная руководительница. Она же, как правило, получала поднос с едой и сама, либо с помощником несла его на стол, который занимал ее класс. Во время завтраков ели стоя. И вот как-то принесла учительница нам поднос с джемом, что вызвало ажиотаж и преподавателя мы просто уронили, устроив давку на раздаче. Как же она нас ругала! Назвала даже подонками, помнится. Однажды кто-то швырнул яйцо в открытое окно, выходящее на футбольное поле. Через минуту в окно влез разъяренный физрук, как полагается, в спортивном костюме со свистком на шее и громко вопрошал, кто посмел бросаться едой. Малолетние дебилы, не знающие голода, что поделать…

Кстати, развозили школьные завтраки по школам на этаких трехколесных мотороллерах отечественного производства под названием «Муравей». Позади водителя на двухколесной оси располагался большой ящик, куда и складывались завтраки с обедами. Рядом с моим домом располагался одноэтажный домик, где эти самые обеды-завтраки для нашего района и готовили. После развала СССР этот домик стал магазином.

В школе так же был обеденный перерыв. Он предназначался для тех, кто состоял в так называемой группе продленного дня. Это были те из учащихся, кого родители определяли под присмотр педагога для того, чтобы они планомерно учились и отдыхали, а не шатались, предоставленные сами себе. Я никогда в таких группах не состоял.

Еще хорошо помню, как, учась в первом классе, посмотрел в кинотеатре только вышедший тогда фильм «Мама» – сказку-мюзикл с Людмилой Гурченко в роли мамы-козы. Фильм настолько поразил меня, что я внутри своего ранца написал ручкой его название. Увидев слово «мама» в моем ранце, одноклассник начал меня дразнить маменькиным сынком. Я не стал ему объяснять, чему была посвящена надпись. Хотя маму я очень любил, волшебная сила искусства в тот раз перевесила.

За десять лет учебы, разумеется, и стены школы и преподаватели стали практически родными. Первое сентября ждали и сожаления по поводу окончания беззаботных каникул быстро забывались от круговерти новых предметов, встречи с одноклассниками.

Надо отметить, что наш класс был весьма малочислен. Если в других было под тридцать и более учащихся, то наш имел менее 20 человек. Это считалось некомплектом и нас решили разделить равными частями в два других параллельных класса. Напомню, это было в конце третьего класса, когда обучение в начальной школе подошло к концу. Мы были очень взволнованы: расставаться не хотелось категорически! Когда нам уже собирались объявить, кто куда отправится, мы, малышня, встали рядом друг с другом, взявшись за руки и заявили, что на расформирование класса «Б» не пойдем. Это кажется невероятным, но растерянные учителя так и не решились растаскивать нас силой и уступили. Компромиссом стало слияние нашего класса с одним из параллельных классов, то ли «А», то ли «В». Вот такой пример демократии.

Старые учебники переходили нам «по наследству» от прежних владельцев, отправившихся в следующий класс. Довольно редко доводилось получить новый учебник. А так, в потрепанной книге можно было найти рисунки прежних владельцев, без пиетета относившихся к печатному слову, свету знаний и труду художников. Встречались как похабные надписи, так и добавленные шариковой ручкой детали к иллюстрациям. Примерно так я знакомился с нецензурными выражениями и доморощенной порнографией. Как можно догадаться, все учебники в советской школе были бесплатными. За свои деньги нужно было покупать лишь тетради, дневники, контурные карты и иные вспомогательные материалы, включая ручки и карандаши. Народное творчество сродни дополнениям в учебниках встречалось и на партах, и на спинках стульев в классах. Само собой, всё это наносилось умельцами втихаря, иначе можно было схлопотать поход к директору или вызов в школу родителей. На моей памяти никому счет за порчу государственного имущества выставлен не был. Шалостей иного рода тоже хватало. Как уже было упомянуто, неподалеку от спортивного зала в подвале имелись раздевалки. Первая дверь вела в женскую, дальше по коридору – в мужскую. Иногда зазевавшегося мальчишку свои же приятели заталкивали к девчонкам и подпирали дверь. Дружный девичий визг был слышен далеко за пределами подвала. Когда дверь отпускали, из раздевалки вываливался пострадавший, малиновый от стыда и шока и принимался высказывать приятелям всё, что он о них думал. Из того же подвала наверх вела лестница. Можно было встать возле проема, поднять голову вверх и этажом-двумя сверху увидеть проходящих девочек, заглядывая им под юбки. А что прикажете делать? Строение человека на уроках биологии полной информации об интересующих деталях не давало. Скелет человека, демонстрируемый учителем биологии, вызывал ужас пополам со смехом да и только. Еще на тех же уроках физкультуры во время пробежек можно было с восхищением наблюдать, как у бегущих девочек мерно подпрыгивали упругие груди под футболками. Изучение теории интересных моментов строения одноклассниц подкрепляли домашние пособия: у моего отца среди вещей, тщательно сберегаемых в шкафу, имелась колода заграничных игральных карт, на которых были нарисованы красивые женщины в абсолютно мне тогда не знакомом и запретном стиле пин-ап. На каждой карте в колоде были изображены разные женщины, в очень интересных нарядах и позах: у той юбку подняло порывом ветра и стали видны трусики и резинки, поддерживающие волнующие взор чулки, та изображала гимнастку и была одета лишь в обтягивающий костюм и т.д. Всё это рассматривалось исключительно тогда, когда родителей не было дома. И других способов изучить строение женского тела в то время не существовало. Только практика, до которой еще было взрослеть и взрослеть…

Хорошо помню нашу учительницу физики. Это была красивая молодая женщина со стройными ногами. Когда пришла пора объяснить физическое явление под названием «электризация тел», она брала эбонитовую палочку и кусок шерстяной ткани и умелыми движениями тёрла одно о другое. Трудно было представить в то время что-то более сексуальное…

Бурление гормонов приходилось уравновешивать физическими нагрузками. Кроме уроков труда и физкультуры мы с пацанами развлекались игрой в салки. Происходило это по специальным правилам, разработанным для школы нами же. Водящий определялся путем розыгрыша известной комбинации типа «камень-ножницы-бумага». Если вдруг кто-то не знает, что это такое, придется дать ремарку. Пара участников розыгрыша становилась друг против друга, ритмично поднимая и опуская руки с сжатым кулаком, произнося эту речёвку, добавляя в конце «раз, два, три». На счет «три» необходимо было составить рукой одну из трех фигур: кулак обозначал камень, два вытянутых из кулака пальца – указательный и средний – ножницы и раскрытая ладонь являла собой бумагу. Бумага побеждала камень, оборачивая его собой, бумагу побеждали ножницы, разрезая ее, и камень побеждал ножницы, против которого они, конечно же, были бессильны. К слову, этим нехитрым способом решалась любая ситуация, в которой требовалось выбрать победителя или очередность каких-либо действий.