Чтение онлайн

Индустриализм получил от научной революции и необходимую антропологическую модель, которая включает в себя несколько мифов и которая изменялась по мере появления нового, более свежего и убедительного материала для мифотворчества. Вначале, в эпоху триумфального шествия ньютоновской механической картины мира, эта модель базировалась на метафоре механического (даже не химического) атома, подчиняющегося законам Ньютона. Так возникла концепция индивида, развитая целым поколением философов и философствующих ученых.

Видение общества как мира «атомов» вытекает из той научной рациональности, в основе которой лежит детерминизм — движение атомизированного «человеческого материала» поддается в научной политэкономии такому же точному описанию и прогнозированию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике.1 Человек оказался освобожден от оков общинных отношений любого типа, что создало важнейшую предпосылку промышленной революции на Западе — рынок рабочей силы и возникновение пролетария.

Идеологический ресурс идеи атомизма, равновесия и обратимости был ограничен. Его еще хватало в шоковый период перехода от одного типа цивилизации к другому. Но человеку с уже сложившимся индустриальным мышлением требовалось более убедительное основание социального порядка, при котором якобы равные личности столь быстро и необратимо оказываются в неравновесных условиях и образуют социальные слои с очевидно неравными возможностями.

Ответом было эволюционное учение Дарвина, важное место в котором занимала концепция борьбы за существование. Идолами общества стали успешные дельцы капиталистической экономики, self-made men, и их биографии «подтверждали видение общества как дарвиновской машины, управляемой принципами естественного отбора, адаптации и борьбы за существование». Известна фраза Джона Рокфеллера: «Расширение крупной фирмы — это не что иное как выживание наиболее способного».

Сильно идеологизированная школа психологов в США развивала «поведенческие науки» (известные как бихевиоризм), представляющие человека как механическую или кибернетическую систему, детерминированно отвечающую на стимулы внешней среды. В современной версии, в необихевиоризме ставится даже вопрос о «проектировании культуры» так, чтобы она формировала человека таким, каким его хочет видеть «общество». Длительный период биологизации антропологической модели индустриализма еще не закончен. Совсем недавно шли большие дебаты вокруг социобиологии — попытки синтеза всех этих моделей, включая современную генетику и эволюционизм, кибернетику и науку о поведении.

Человек-атом и человек-кибернетическая машина хорошо вписывался в детерминированную структуру фабрики. Но возникало отчуждение, становящееся проклятьем индустриализма. И дело было не только в фабрике как месте работы — ее эффект был всеобъемлющим. Говоря о технике и ее дегуманизирующей роли, обычно подразумевают зависимость человека от нового материального мира (техносферы). Ясперс, развивая идею демонизма техники, имел в виду нечто большее, а именно, идеологический смысл механистического мироощущения.

Но для легитимации индустриализма, помимо восприятия мира как фабрики, понадобилась еще одна, по сути религиозная идея — идея прогресса. Эта идея, возникшая и развитая в науке и основанная как на новой картине мира, так и на ощущении науки самой себя как бесконечно развивающейся системы знания и способа переделки мира, стала одним из оснований идеологий индустриального общества. Р. Нисбет пишет: «На протяжении почти трех тысячелетий ни одна идея не была более важной или даже столь же важной, как идея прогресса в западной цивилизации».

Русский философ А. Ф. Лосев указывает на ее прямую связь с мифологией социального нигилизма. Механике Ньютона, считает он, «вполне соответствует специфически новоевропейское учение о бесконечном прогрессе общества и культуры». Индустриализм впервые породил способ производства, обладающий самоподдерживающейся способностью к росту и экспансии. Стремление к расширению производства и повышению производительности труда не было естественным, вечным мотивом в деятельности людей. Это новое качество, ставшее важным элементом социального порядка, требовало идеологического обоснования и нашло его в идее прогресса, которая приобрела силу естественного закона. Эта идея легитимировала и разрыв традиционных человеческих отношений, включая «любовь к отеческим гробам», и вытеснение чувств солидарности и сострадания.

Эта связь прогресса и социального нигилизма, порождающая волны антропологического пессимизма, создает особый культурный фон (вспомним «Закат Европы» Шпенглера). Страстный идеолог идеи прогресса и философ нигилизма Ницше поставил вопрос о замене этики «любви к ближнему» этикой «любви к дальнему». Исследователь Ницше С. Л. Франк пишет: «Любовь к дальнему, стремление воплотить это «дальнее» в жизнь, имеет своим непременным условием разрыв с ближним. Этика любви к дальнему ввиду того, что всякое «дальнее» для своего осуществления, для своего «приближения» к реальной жизни требует времени и может произойти только в будущем, есть этика прогресса, и в этом смысле моральное миросозерцание Ницше есть типичное миросозерцание прогрессиста. Всякое же стремление к прогрессу основано на отрицании настоящего положения вещей и на полноте нравственной отчужденности от него. «Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих».

Идея прогресса преломилась в общественном сознании буржуазного общества в убеждение, что все новое заведомо лучше старого, так что новизна стала самостоятельным важным параметром и целью. Это сняло многие ограничения, на которые наталкивалась экспансия производства — прогресс переориентировался на сокращение жизненного цикла производимой продукции, ускоренную смену ее поколений. Это породило совершенно особое явление — экономику предложения и общество потребления.

Однако в последние десятилетия, когда стали очевидными естественные пределы индустриальной экспансии, сама центральная идея индустриальной цивилизации стала предметом рефлексии и сомнений. Лидер Социнтерна Вилли Брандт писал: «Возможности, идеалы и условия того, что мы по традиции называем «прогрессом», претерпели глубокие модификации, превратившись в объект политических разногласий. Прогресс — в технической, экономической и социальной областях — и социальная политика все чаще и чаще оказываются не только в состоянии конкуренции друг с другом, но даже в оппозиции».

Как социал-демократ, Вилли Брандт делает акцент на том, что идея экспансии и прогресса пришла в противоречие с социальной политикой. В действительности дело обстоит гораздо сложнее — неразрывно связанные институты этой цивилизации (рыночная экономика, «атомизированная» демократия и рациональная наука) нуждаются в непрерывной экспансии в другие культуры (и даже в глубь человека). В период колониального господства казалось, что традиционные общества пали под ударами европейской цивилизации, но теперь видно, что процесс экспансии гораздо более длителен и болезнен. Все очевиднее, что продолжение политики перемалывания, растворения «отсталых» культур становится или не по силам, или сопряжено с опасностью мировых потрясений.

Сомнения у Вилли Брандта возникли в момент подъема последней волны неолиберализма, на гребне которой и проявились самые тяжелые симптомы нынешнего кризиса индустриализма. С некоторым запозданием это стимулировало изучение истории той науки, которая претендует на теоретическое осмысление самого способа производства — политэкономии. Науки, рожденной промышленной революцией (символично, что Адам Смит работал в одном университете с Джеймсом Уаттом).

Вспомнить основные вехи базовой модели политэкономии нам необходимо и потому, что кризис в России носит характер цивилизацнонного столкновения (современное общество — против традиционного). Речь идет о смене политэкономической модели, включая изменение целей производства, критериев оптимизации техносферы, социальных ограничений в организации.