Чтение онлайн

— Но это — очень пессимистичный вывод. Выходит, мы обречены метаться между разными типами тоталитаризма?

— Если метаться, то да — из огня да в полымя. А коридор между ними есть. Я думаю, что возможность соединить личность (а не индивида) с народом (а не населением) может тот или иной вид соборности. Хотя наши "демократы" ее тоже считают одним из типов тоталитаризма, по-моему, они ошибаются. И советская власть, как порождение именно таких общинных представлений о власти, могла идти к этому идеалу. То, что люди от нее так легко отказались — трагическая ошибка, тоже результат душевной лени. И то, над чем так смеялись — медлительность и единодушное голосование в советах, как раз и говорят об их достоинствах. Совет, поиск согласия, не может быть быстрым. Голосование — лишь ритуал, закрепляющий согласие. А демократический парламент — это конкуренция, политический рынок или арена борьбы. Это — конфронтация и подавление противника. Здесь голосование — тоже ритуал, решения-то принимаются в другом месте. И думаю, что те общества, которые сохранили общинные механизмы власти, гораздо легче преодолеют нынешний кризис цивилизации и будут развиваться быстрее и гармоничнее. Зря мы так легко поддались соблазну.

— Скажите, существует ли какая-то определенная философская школа, которая разрабатывает такое видение общества? Из чего Вы выводите свои построения?

— Мне кажется, кризис и переживается нами так тяжело потому, что никакая философская концепция не дает нам приемлемого объяснения. Приходится самим думать и передумывать. Много мыслей наивных, сырых — профессионалы-обществоведы наверняка посмеиваются. О себе могу сказать, что стараюсь побольше читать, выбирая авторов трех категорий: тех, кто осмысливал западное общество, предлагаемое нам как образец; тех, кто отрицает евроцентризм и ценит разнообразие цивилизаций; тех, кто пережил тяжелые кризисы и болезни общества, сам наблюдал крушение устоев. Из всего, что я прочел, могу сделать вывод: интеллектуальная бригада "архитекторов" перестройки и реформы пошла на заведомый обман колоссального масштаба. Меня просто поражает этот шаг людей, работавших в науке, это — совершенно небывалое явление. Нашему обществу переломали руки-ноги и теперь сращивают кости под прямым углом — делают из России урода, который, кстати, в принципе несовместим с капитализмом. Вся формула реформы абсолютно противоречит той социальной философии, на которой базируется капитализм даже ХХ века, не говоря уже о его последней стадии.

Второе, что я стараюсь делать — вспоминать свою жизнь до мельчайших подробностей, особенно детство, войну. Все сегодня видится в ином свете, наполняется новым смыслом. Собирается воедино виденное, слышанное. Кажется даже, что я вижу мою мать в детстве, до революции. Я прожил последние два года войны у дедушки в деревне, и сейчас понимаю, что он сильно на меня повлиял.

— А кто был Ваш дедушка и в чем было его влияние?

— Дед мой был казак из Семиречья (на границе с Китаем), бедняк. Личных оценок не буду давать, скажу лишь, что совершенно невероятной доброты был человек. Был он неверующим — редкость для казака. Все семеро его детей стали коммунистами, старшие в подполье — а гражданская война в Семиречье была очень тяжелая. Для меня примирение и даже братство бывших белых и красных было делом естественным и семейным. Я за столом сидел на коленях то у красного офицера, то у белого — и у всех уже советские ордена. Мне тяжело сегодня читать патриотическую прессу, зовущую к "белому реваншу", в этом я вижу глубокую фальшь. Зачем?

Но что меня поражает, уже сегодня, в моем дедушке — для него политические и даже социальные беды и схватки были как бы делом второстепенным. Я не только ни слова о них не слыхал, но и тени не чувствовал. Он как будто прожил безоблачную, полную благоволения окружающих жизнь. Это уже потом от матери я узнал, каким ужасом было "расказачивание" станицы, а потом "раскулачивание" — хоть и бедняк, и дети-коммунисты. И когда я сегодня вижу озлобленных, обиженных на страну и на народ артистов и академиков, которым как будто чего-то недоплатили, я опять поражаюсь — живут ли они? Или только подсчитывают убытки? И мне кажется, что эти люди, хлебнув западного мироощущения, не справились с ним, не "переварили" его, а заболели. Хотелось бы помочь им. Но как это сделать, когда они считают себя победителями?

— Но вы ведь тоже немало были на Западе. Почему же он на вас произвел иное впечатление и что значит его «переварить»?

— Во-первых, до Запада я побывал в «третьем мире» и вжился в его реальность. Увидел «продукт» Запада, его сиамского близнеца, без которого Запада как явления просто не было бы. Уже само представление нам Запада как самостоятельного целого, без этого его второго «Я» — ложь. К сожалению в нее поверили.

Но главное, я думаю, в том, что отношение к миру закладывается тайным образом в детстве. И большинство моих сверстников не упало бы в обморок при виде западного продмага, как какая-то приятельница Евтушенко. Видели наши солдаты в 1945 году Запад, и от этого русофобами не становились. А в 80-е годы верхушка КПСС стала так фильтровать струйку наших людей на Запад, что в основном туда попадали те, кто уже в душе вожделел буржуазной жизни и уже ненавидел Россию, пусть сам того не подозревая. И нам они приносили ложь о Западе. Я точно это знаю. Частично это и потому, что жили они там искусственной жизнью, она им устраивалась и командирующей и принимающей стороной. А вот мне довелось пожить «без привилегий» и в близкой личной дружбе со многими людьми. С той брехней, которая несется с телеэкрана, их жизнь имеет очень мало общего. Наши демократы опошляют трагический смысл западной цивилизации.

— Какая же у них трагедия? Вроде как сыр в масле катаются. Во всяком случае у многих наших соотечественников именно такое представление.

— Люди не сыр, у них душа есть. А сегодня она у человека Запада расщепилась. Он, как белка, заперт в колесо потребительства, оно стало чем-то вроде религии. И в то же время он должен чувствовать себя гуманистом и демократом — рецидивы христианства. А это уже не совместимо. Чтобы продолжать выкачивать ресурсы из «третьего мира» и сбрасывать туда промышленные и социальные отходы (вплоть до своих пенсионеров и безработных), приходится создавать структуры глобального фашизма, устраивать зверские демонстрации силы (вроде «Бури в пустыне»). Вот и мечется тот, у кого есть душа. Нам и то будет проще — мы будем жертвой.

— В одной из наших бесед, Сергей Георгиевич, помнится, вы сказали буквально следующее: «Все мои помыслы направлены к одной цели — предотвратить (мирным путем!) разрушение самобытной российской цивилизации». А удастся ли? В последнее время, беседуя с наиболее достойными и мыслящими представителями российской интеллигенции — Валентином Распутиным, Виктором Розовым и другими, я обязательно задаю один вопрос: какой же выход видите все-таки из сложившегося положения? Вот и вас тоже хочу спросить.

— Этот вопрос распадается на три: какие варианты нашего будущего мне кажутся вероятными, что я считаю приемлемым и что я считаю наилучшим. Из наихудших вариантов считаю, увы, ликвидацию России как державы и как типа жизни. Это будут пытаться сделать «мирным путем», но мирно это не удастся, и на этом пути неизбежны войны и бедствия. Но это «реформаторов» не остановит. Однако если этот процесс пойдет быстро (как в Югославии), то уморить страну не удастся, хотя потери будут огромными. Избежать ликвидации нашей страны — как горячим, так и тихим способом — можно только при быстрой консолидации реальной оппозиции с параллельным отрезвлением общественного сознания. Чем быстрее, тем меньше будет жертв. В идеале — настолько быстро, что, наверное, обойдется даже без малой гражданской войны и без неминуемой после нее диктатуры. Но, похоже, времени для этого не хватает. Ведь если успеют заменить Советскую Армию криминальными наемными силами — война неизбежна. На перерождение режима и всей команды радикалов надежды, к несчастью, мало.

Оппозиция стоит перед классической дилеммой: участвуя во власти она может немного замедлить процесс, сделать умирание менее болезненным. Напротив, придя к власти лишь при поддержке подавляющего большинства, можно будет переломить ход процесса кардинально, но начинать подъем с худшего уровня. А что делать в этой гипотетической ситуации? Прекратить грабеж ресурсов, восстановить планирование для ключевых областей, создать с помощью государства 3-4 миллиона малых частных предприятий, которые ликвидируют безработицу и насытят рынок товарами широкого потребления. А потом выруливать к постиндустриальному обществу, где преодолены и стихия рынка и тупость плана.

Революция в России, о которой говорил Горбачев, и в которую с таким энтузиазмом ринулась наша интеллигенция, достигла поворотного пункта. Этот пункт — «не от мира сего». Он в душе каждого революционера или попутчика революции. Сегодня ни один из них, как бы ни был он защищен идеологическим угаром, цинизмом или гибкостью ума, не может уже не признать перед самим собой: смысл проекта, в котором он принял участие, ясен; этот проект, какими бы идеалами он ни оправдывался, означает пресечение всей предыдущей траектории России, ее размалывание в пыль для построения здания новой цивилизации; большинство народа этого проекта не понимает и не принимает.

Все это — очевидность, нет смысла перед собой ее отрицать, эпоха партсобраний и оправданий кончилась. Кончился и период нейтралитета, он уже невозможен. Каждый, кто делом, словом или движением души помогал разрушительному делу революции, уже не может не понимать, что несет личную ответственность. И этот разговор — не более чем напоминание, как сигнал пилоту при взлете: ты достиг точки необратимого решения. Это последний момент, когда ты можешь затормозить — или набирай скорость и взлетай. Мы видим, как резко тормозят виднейшие революционеры. Вот С.Говорухин, давший разрушителям лозунг «Так жить нельзя!» Вот Ю.Власов, сдавший вначале свой огромный авторитет в аренду циничным политикам. Вот и видный идеолог перестройки Д.Гранин, вдруг проявивший заботу об образе Зои Космодемьянской. Лев Аннинский оправдывается: «Что делать интеллигенции? Не она разожгла костер — она лишь «сформулировала», дала поджигателям язык, нашла слова». Это — вечная логика «интеллектуальных авторов» любого преступления: мол, не мы поджигали, мы только дали поджигателям спички.