Чтение онлайн

Брайн хихикнул: взрослый дяденька — а не понимает таких очевидных вещей! Но Одуэн не унимался. Он был в состоянии интеллектуального зуда, и даже присутствие «преступников» не изменило его курс.

— Помнишь, ты рассказывал о Чарли, — начал он, входя в игровой зал. — О том, что он покончил с собой?

— Да, — ответил я, чтобы поскорее закончить — вытолкнуть его всё равно не получится. — Он прямо нарушил инструкцию, да ещё перед теми, кто её утвердил.

— И это было после «осечки», так вы её называете? Запрограммированной осечки, но он не знал, что это запрограммировано, и решил, что вас обманули, поэтому решил показать это всем, и особенно тебе…

Я увидел, как блеснули глаза Фьюра: он слушал — и очень внимательно.

— А профессор Хофнер думал, что это «осечка», но это было секретная информация, и он побыстрее отправил тебя с «Дхавала», чтобы ты не узнал… Рэй, а ты не думал, что он мог следить за состоянием ваших кнопок? — спросил режиссёр.

Я тут же включил режим «говори аккуратно, а лучше молчи». Никто не знал о такой возможности, кроме меня и Кетаки. Может быть, ещё Нортонсон догадывался.

— Смотри, что получается, — продолжал Одуэн. — Он мог знать о том, что сделал Чарли — о том самом первом разе. Но он не мог замять это незаметно, потому что опасался рассказывать всё Чарли — это же с очень большой вероятностью значило рассказать всем! И когда Чарли сделал это во второй раз, ваш профессор понял, что это от незнания! Чарли решил, что кнопка — тоже ложь! Потому что не знал про нулевой первый раз! Если он и собирался убивать себя, то не в открытую — первый раз он сделал это тайно, ты сам рассказывал, что ничего не было заметно! А профессор… О-о-о! — режиссёр схватился за голову, развернулся и покинул игровой зал.

— Что это было? — нервно усмехнулся Фьюр. — Он больной?

— Понятно, — задумчиво проговорил Тьюр. — Это правда, Рэй? Это может быть правдой?

Я кивнул, не находя слов.

— Хотел бы я встретиться с тем, кто придумал эту штуку, — прошептал он, рассматривая свои мосластые кулаки.

«Не ты один, — подумал я. — Не ты один…»

— Ты ведь нас простишь? — спросил Оскар, старательно ловя мой взгляд. — Я понимаю, как плохо поступил. Я больше не буду!

— Я уже давно вас простил! Не в обидах тут дело, а вас самих… Ладно, время позднее, особенно для Брайна. Хорошо, что мы поговорили. Хорошо, что всё закончилось. Я очень хочу, чтобы это вправду закончилось, и никогда больше не повторится. Давайте пожмём друг другу руки и попробуем через это всё перешагнуть. И пусть это станет неприятным, но ценным опытом!

Фильм-спектакль команды Зерваса показывали на неделю раньше, чем картину Одуэна. Это был разумный ход, потому что ставить обе премьеры на одну субботу… Это было лишено всякого смысла! Зачем заставлять людей выбирать без особой причины? Пусть желающие посмотреть спокойно посмотрят всё!

Вообще расписание было утверждено едва ли не год назад. В первую субботу февраля — Зервас с классикой, во вторую — Одуэн с модерном, а потом с понедельника начинались новогодние каникулы, под которые подбиралась специальная программа. Если бы кто-то не успел, показ перенесли бы на апрель, а «дыру» заткнули одной из премьер с других станций, присланных год назад. Несмотря на низкую производительность кинодеятелей, к концу года скапливалось много «запасных» вещей, и нередко они по нескольку лет кряду переходили в запас. Это если не считать наследия докосмической эпохи. Синефилы, конечно, могли посмотреть всё, но на массовый показ всегда шла конкуренция.

А первого февраля, в пятницу, цензурная комиссия сдала список выбранных фильмов, сериалов и мультфильмов, чтобы весь последующий месяц доводили его до ума. Так что у меня разом закончились поводы оставаться на станции. Но я решил задержаться, чтобы посмотреть премьеры вместе со всеми.

Осталось неизвестным, получал ли временный Глава новые жалобы на моё присутствие: их могли отправлять в скрытом режиме. И не понятно, как с теми протестами, которые пришли после того, как слухи об истории с Оскаром распространились по сети. Жалобы за авторством мальчишек, разумеется, были аннулированы. А остальные? Некоторым людям достаточно одного намёка, чтобы запаниковать, но в этот раз опровержение было однозначным. Наверняка они отозвали свои «бумажки», чтобы не выглядеть глупо…

Так или иначе, если кому-то и не нравилась моя «условная приостановка приговора», не находилось оснований для озвучивания этих чувств. Но не это повод застревать на станции! Я не собирался бросать тэферство — хоть меня и учили управлять, в Администрацию меня совершенно не тянуло. Там, внизу, было очень много дел, а людей — мало. Зато много камиллов, и я ощутимо скучал по их непростым вопросам и заковыристым просьбам.

Но сначала — фильм Одуэна, чтоб хоть знать, на что я потратил столько времени! На «Миранду» я пошёл скорее из вежливости: не самая моя любимая пьеса, при том что мы с ребятами просмотрели пять, кажется, вариантов постановки. И какое-то время всерьёз «болели» этой историей. Потом появились новые вопросы, и уже другие сюжеты помогали нам справиться.

А вот формат был в новинку: вместо скромной просмотровой во Второй лаборатории, здесь был просторный зал, рассчитанный на показ самых разных зрелищ. Исторические шоу, спортивные трансляции, faux-фильмы и, конечно же, театральные постановки. Четыре больших зала в каждом секторе были отведены под премьеру, не считая киноэкранов у шахтёров и тэферов. Альтернативные помещения предлагали прошлогодние проверенный репертуар из вещей с высоким рейтингом.

Забавно: из всей программы лишь пару-тройку названий были мне знакомы. Я вообще не особо интересовался премьерами. Школьная классика максимум, типа «Я и Миранда». «Обязательный минимум, чтобы поддерживать коммуникацию» — привычки бывшего будущего администратора давали о себе знать.

Из всей пьесы мне больше всего нравилась притча о светлячках и одуванчиках. Её рассказывал Тиган — старый инженер, который помогал главной героине найти своё место в колонии. Он относился к ней по-отцовски, искренне желая ей если не счастья, то покоя. Но он не мог прекратить её метания: проблема была отнюдь не в профессиональной сфере, и когда Тиган понял это, он рассказал эту притчу:

«Одуванчик следит за солнцем, поворачиваясь вслед его движению. Но одуванчиков так много, что солнце совсем не ценит такую любовь! Светлячку для счастья достаточно одного цветка, но ему никогда не стать таким же ярким. Однако он может постараться — и обмануть цветок. И тогда одуванчик начнёт раскрываться не днём, а ночью, приветствуя своего светлячка, который светит особенно ярко. Солнце светит для всех, но как же приятно, когда у тебя есть твоё личное солнце! Одна беда: светлячку нужно всё время находиться рядом, и при этом светить изо всех сил. Так что, рано или поздно, он выбивается из сил и умирает. Или оставляет цветок, спасая свою жизнь. Одуванчик, привыкнув раскрываться ночью, уже не может вернуть своих прежних привычек. И вскоре он вянет, устав от ожидания».

Миранда, впрочем, притчу не поняла, да ещё и принялась объяснять старику, что с биологической точки зрения такое в принципе невозможно: «Ты хотя бы светляка себе представляешь? Как он может так светить?!»

При этом сама она активно противостояла законам биологии. На этом, кстати, и расходились акценты в разных постановках. Для одних режиссёров вопрос был в том, что имит Хьюго не был человеком, и Миранде приходилось прилагать усилия, чтобы видеть в нём «существо такого же вида», равного себе.

Для других это была борьба с эффектом «зловещей долины». Но Хьюго всегда играл человек, поэтому мы не понимали, в чём проблема (эта постановка была самой старой — для людей, которые застали имитов).

Была версия, где главным оказывалось разрушительное противоречие между представлениями главной героини о её «женском предназначении» и тем фактом, что она получила в детстве серьёзную дозу облучения и стала бесплодной.

…Я вспомнил о такой интерпретации во время антракта — и тут же подумал о Кетаки. Разумеется, режиссёры не знали о трагедии бывшей Главы Станции, но ей от этого не легче. Она ведь увидит в несчастной Миранде себя, а в Хьюго…

Между тем Зервасу всё это было неинтересно. В классической истории он разглядел стремление человека любить всё, что является живым — и традиционно «отсталая» Миранда стала у него образцом «нового человека», непонятого и непринятого современниками. Что характерно, имелись в виду современники-люди: тогдашние ИскИны проявили лояльность и гораздо больше терпимости — так это показал режиссёр.

Мне, привыкшему к «недоразвитости» в качестве главного объяснения, это было непривычно. Да и любимая притча воспринималась иначе: «солнцем» стало общепринятое понимание ситуации, отчаянным светлячком — идея, которая в итоге погубила главных героев. Одуванчиком — внезапно — назначили Энджела, бывшего партнёра Миранды. Он уже не казался таким обманутым и потерянным: скорее, его главным чувством было уважение к чужой точке зрения, которую он не мог понять, но которая вызывала у него чуть ли не восторг.