Чтение онлайн

Это были не просто запретные темы — они были преступными и попросту чудовищными для тогдашнего общества. Считалось, что это нарушает права человека. При этом почему-то забывалось право детей на здоровье. Любящие родители могли легко наградить своих детей тяжёлыми наследственными заболеваниями — но ополчились бы на всякого, кто посмел говорить о генетической ответственности. Заботливая семья могла нравственно искалечить ребёнка, но кто бы посмел указать, что любовь далеко всегда означает пользу?

У Бэня не было шансов. Его жестоко травили несколько лет, и в итоге вычеркнули его имя из науки. Если бы не самовоспроизводящиеся сети, позволяющие сохранить практически любую информацию, о нём бы так и не вспомнили.

Евгеника перестала восприниматься в негативном свете только тогда, когда программа переселения на космические станции трансформировалась из туманной мечты в конкретный план на ближайшие годы. Здоровье стало пропуском в небо, а поскольку строящийся «Сальвадор» предназначался в основном для следующего поколения, выбор был предельно прост: либо лишать своих потомков возможности начать новую жизнь за пределами Земли, либо обеспечить им врождённое преимущество. Генетическая корректировка лечила болезни, но не могла полностью заменить настоящего природного здоровья. Тогда-то разработки Марио Бэня извлекли на свет — и, слегка подкорректировав, воплотили в новых законах, в которых нашлось место и донорам, и курсам подготовки будущих родителей, и женщинам, которые были готовы стать биологическими матерями в обмен на привилегии. Разумеется, далеко не всё прошло гладко, «сумрачный период» называли так не случайно, но если бы Бэнь на мгновение воскрес, он был бы рад увидеть сияющую шоколадку Юки и её бледнокожего дядю…

[Годится], - написал я Елене. — [Надо расписать, как его отвергали. И почему. И как потом взяли его идеи].

И вдруг дикая мысль закралась мне в голову. Найдя нужное имя в списке контактов, я отправил личное сообщение.

[Твоего дядю Генриха обвиняют в сексуальных домогательствах. Обвиняет одна девушка. Я уверен — она лжёт. Но Генрих отказывается рассказывать про это. Он вообще не хочет говорить о том, что произошло. Ты не знаешь, в чём тут может быть дело?]

Не так давно я просил Нортонсона разведать про настроение племянников — и он дал мне хорошую зацепку. В итоге эта информация помогла сделать правильный вывод. Теперь их очередь.

Ответ пришёл довольно быстро.

[Не знаю], - написал Фьюр. — [Что за девушка? У него никогда не было девушки. Он влюбился?]

Тьюр, естественно, тоже оказался в курсе нашей переписки — и не замедлил включиться:

[Врёт она. Всё врёт! Генрю только работа цепляет. Он скорее в камилла втюрится!]

За двести метров до места встречи, едва мы вошли в зону видимости, Йохан дал задний ход. Буквально: сначала отстал, а когда я притормозил и обернулся, начал пятиться до того места, где они не смогут его увидеть. При его росте (голова стабильно торчала над толпой, хотя он и сутулился) смешно было надеяться, что не заметят.

А ведь я его предупреждал, что будет непросто!

— Всё-таки, что мы им скажем? — нервно спросил он, хотя мы уже дважды обсудили эту «проблему», и прислонился к ближайшей стене, чтобы не загромождать собой коридор.

Стена стала на мгновение прозрачной, показав игровой зал, а потом снова потемнела: камилл понял, что нам не до развлечений.

— Попросим отозвать обвинение, — объяснил я.

Мандраж товарища действовал на меня положительно: чем больше он беспокоился, тем проще было собраться духом. Я даже немного гордился тем, что так сложилось. В конце концов, меня им одурачить не удалось! А вот Йохан был третьей «жертвой». И потом даже перевёлся в другой сектор.

— А тебе предлагали заявить на них?

Он помотал головой.

— Ты вообще думал, что это можно сделать?

Он тяжело вздохнул.

Я отвернулся от него — поникшего, уставшего, несчастного — и внимательно посмотрел на нашу троицу сквозь тройное стекло, образованное углом ближайшей столовой и прозрачной стеной кафе. Платиновая Нана, фиолетовая Ядвига и смоляная Анис заняли крайний столик, чтобы следить за происходящим вокруг.

«Как в зверинце», — подумал я. Молодые женщины, не отягощенные обязательствами, и, со своей точки зрения, успешные, с интересом наблюдали за окружающими. Именно что с интересом: мол, какие забавные человечки! Всё было чужим для них — проблемы станции, текущие задачи, планы тэферов и новые районы геологоразведок. Им хватало ручных синиц, и всё бы ничего, но для «опасной троицы» обязательным условием удовольствия были страдания других людей. И вот этого-то допускать было нельзя.

…Я всё никак не мог понять: зачем? Они вполне могли жить, как нравится. Обществу хватало их минимального вклада, да и вряд ли они нуждались в признании! Работали бы в текстильном отделе, а на бонусы занимались бы своим внешним видом. Общались бы в узком кругу, поддерживали друг друга, тем более что вскладчину проще. Никто бы их не беспокоил — на станции хватало людей, которые жили по своим правилам, не участвуя в общих делах. Зачем же издеваться, дразнить, «играть в любовь» и, таким образом, привлекать внимание активистов? Ирму и других взбесило именно это: причинение вреда, нарушение покоя, интриги рад интриг…

— Так мы ничего не добьёмся, — вдруг заявил Йохан.

Я похлопал его по плечу.

— Ну, хочешь, я пойду один?

— При чём здесь ты, — он пристально посмотрел в ту сторону, где Нана что-то рассказывала подругам, а те безмятежно хохотали, не забывая сверкать взглядами из-под длинных ресниц. — Они не воспримут тебя. Засмеют.

— Я не боюсь, — улыбнулся я. — Он смеха ещё никто не умирал!

— Ты же не храбрость свою идёшь показывать, так? У нас цель. Цель! И мы ничего не достигнем разговорами.

— Пятнадцать минут назад ты говорил иначе, — напомнил я.

— Говорил. Я ошибался! Они тебя засмеют, а потом ещё и заявят, что Администрация пытается надавить.

— При чём здесь Администрация?

Посторонившись, чтобы пропустить стайку Дозорных, и вежливо поздоровавшись (никого из них я не помнил, но знакомство с Ирмой делало меня частью коллектива), я снова взглянул на нашу «проблему». Теперь говорила Ядвига. Рассказывала про поданное заявление? Гражданский совет так и не смог ничего накопать, и слушания по делу Нортонсона начнутся уже в понедельник. Нана с Анис будут проходить свидетелями со стороны обвинения. А кто будет защищать обвиняемого?..

— При чём… При том, что ты работаешь на Главу. И все это знают!

— Все знают, что сейчас я занимаюсь историей для школы.

— И что с того? Ты не перестал быть помощником Кетаки!

— Тогда что ты предлагаешь?

Он снова вздохнул — так тяжело, что мне его стало жаль. Ну, что я знал о его чувствах? Меня сталкерство раздражало, но не более. Какое-то время я думал, что это настоящие «поклонницы», что я пользуюсь успехом «как человек», потом Ирма с Таней открыли мне глаза — вот, собственно, и всё. Было обидно, но я не испытал никакого крушения надежд: у меня оставалась Юки, «одуванчик», новые знакомые и товарищи по прошлым делам. А как насчёт Йохана? Чем фальшивое ухаживание стало для него?

— Тогда я подойду к ним и расспрошу, — предложил я. — Не буду ничего говорить о заявлении — просто узнаю подробности. Нужно же нам доказательство, что ничего не было…

— А ты сомневаешься? — перебил он, — что ничего не было?

От удивления я не сразу смог ответить.

— В чём тут можно сомневаться?! Дураку понятно, что они просто играли с ним! Генрих никогда бы…

— Откуда ты знаешь? — продолжал упорствовать Йохан. — Сколько вы знакомы?

— Это не важно!

— Это важно! Ты много видел таких заявлений? Знаешь, как их рассматривают? Твоего друга могут признать виновным по косвенным уликам! И этого будет достаточно! Да и защищаться он не хочет…