Чтение онлайн

"Что, граждане, не надоели нам эти бесчисленные убийства, грабежи, насилия, ложь, клевета, самая гадкая клевета и брань, захлестывающая волной своей даже высокой Земский собор наш (Первую Думу - В.Р.), от которого мы ждали торжества правды? Не надоели злоба, отравляющая ежедневные отношения, делающая лютыми врагами - родных братьев? Не надоела тяжелая тревога за завтрашний день, угнетающий страх за чужую жизнь и труд, которые каждую минуту могут быть добычей разбойника?"

Нам, гражданам, надоело... Но наша тяжесть, наше изнеможение от этого гнета должны стократ увеличиться, если напомнить, что спрашивалось это М.О. Меньшиковым в июле 1906 года после свобод, вырванных у царя Манифестом 17 октября 1905 года. Спрашивалось, стало быть, у наших дедов и прадедов. Менее чем за год "свободные" безобразия настолько потрясли Россию, что исцелиться от людских разрушений, нравственных и духовных, равно как и от разрушений материальных, Россия уже не смогла. Мы, внуки и правнуки тех, к кому обращался Меньшиков, готовы свидетельствовать о более страшном и мерзостном вале "свободы", обрушившемся на Россию в последнее десятилетие и погубившем могучее государство. Той "свободы", которая является целью, выше которой ничего не ставится. Вернее, цель и "высота" те же - разрушение. Срабатывает она, как динамит, безупречно. Русский мыслитель, автор знаменитой "Монархической государственности" Лев Тихомиров, в молодости баловавшийся динамитом и познавший природу свободы из собственного опыта террориста, подтверждает, что, кроме демократии, "нет ни одной формы правления, в которой воздействие народных желаний на текущие дела было так безнадежно пресечено".

И второй вопрос, словно бы звучащий через все времена и подхваченный Меньшиковым из древности на излете его слышимости:

"Неужели эта ошибка самых вдумчивых и бескорыстных душ в течение тысячи лет - заботы о благочестивых нравах народа, о святости его быта? Неужели ошибка - это бесконечное поучение сдержанности, терпения, снисходительности к ближним, призывы к симпатии и солидарности, похвалы любви и мира, требования чистоты телесной и душевной?"

С тем же недоумением и страхом смотрим и мы сегодня на сознательное, под видом свобод, убиение народной нравственности, на открытое издевательство над нашими обычаями и святынями, надо всем лучшим, что до сих пор спасало человека в его относительной хотя бы чистоте. Есть вещи необъяснимые - перед необъяснимостью факта нарочитого калечения и опустошения жизни мы сейчас и стоим. В эпоху Меньшикова глубинная Россия по своей отдаленности и бездорожью, по извечной недоверчивости простонародья к печатному слову могла и не читать либеральных газет, спускающих зло, и тем уберечься от растления душ. Сегодня телевидение мертвой и грязной хваткой достало до каждой деревни, до каждого угла. "Шантажный", по слову Меньшикова, журнализм, ненавидящий историческую Россию, ухватил в свои руки оружие массового поражения.

Но именно потому, что это оружие массового поражения и по взрывному действию, и по последствиям, и должен бы из каких-нибудь неведомых тайников явиться здравый смысл и спросить: "Что же мы делаем, господа? Ведь, убивая без жалости "этот народ", "эту страну", мы превращаем ее в безжизненное пространство и тем самым пусть не в первую, пусть во вторую очередь, но в очередь неизбежную, убиваем и себя!" Но здравый смысл все не является. Он и не может прийти к прокаженным, мстительно заинтересованным в том, чтобы нравственная и духовная проказа разошлась по всему миру. Здравый смысл должен был прежде явиться к нам, против кого применяется это дьявольское оружие разложения и унижения; стоя по грудь в яме из нечистот, можно бы и догадаться, для чего роется и наполняется гадостью яма... Нет, и среди нас отрезвление незаметно, угарные пары ударили в голову и затмили ясность ума.

"Неужели это ошибка... заботы о благочестивых нравах народа?" Для столь богатырского нравственного сложения, каким обладал Меньшиков, вымучиться до подобного вопроса, пусть и невольно вырвавшегося, значило пройти через тяжкие душевные испытания, через веру, перемежающуюся неверием, в глубинную прочность народа, через сомнения в том, что добро сумеет устоять.

Не однажды в своих работах Меньшиков повторяет, что могучие древние цивилизации, и римскую, и греческую, сгубили не внешние нашествия, а нашествие внутреннее, которое называется нравственным разложением общества и в котором народное тело источается болезнями праздности, вседозволенности и безволия. "Не варвары разрушили цивилизацию, а разрушила ее демократия в разных степенях ее засилья..." Нравственно падший народ способен лишь проживать состояния, нажитые другими поколениями и данные Богом, но защитить себя он не может, воля его ослабевает, вся духовная и физическая слитность распадается на множество больных клеток, вступающих в соперничество друг с другом, - тогда-то и становится он добычею набежников, перед которыми устаивал в течение столетий.

Так было, так будет.

Лучшее доказательство современности - это история, подготовление и рождение сегодняшнего дня из лона народной судьбы, совмещение тайных законов, действие которых повторяется через определенные промежутки времени, с законами начертанными, известными, находящимися в руках народа и заключающимися в правилах сбережения себя и усиления государства. Но с собою-то как раз народ и не может управиться, это какая-то фатальная слабость, вытекающая из множества и разноречивости, свойственная не одному лишь русскому народу, но русскому в особенности. Он ищет кому подчиниться; глубоко почитая святых, он не может остаться надолго наедине с ними, и как только внешняя власть слабеет, как только требовательность теряет силу, кончается в нем и воодушевление. Меньшиков вспоминает Костомарова: "Новгородцы пропили свою республику". Вспоминает Карамзина, назвавшего Святую Ольгу великим мужем русской истории. "Великая мать народа русского", "мудрейшая из людей", - добавляет и сам к характеристике княгини Ольги. Она для публициста особая величина в русской истории, яркая, красивая и мудрая, заложившая основы могучей государственности и просвещения. "Утомленных мерзостью" язычников, она, первая принявшая византийскую веру, обратила к нравственному порядку, без которого не стоит ни народ, ни государство, нашла, что именно христианство лучше всего ложится на славянскую душу, восприимчивую к красоте и порыву, и способно преобразить ее. Мать богатыря и победоносца Святослава, бабушка Крестителя Руси Владимира, она дала Рюриковичам русской кровью породу крепкую и державную, окончательно укоренила Русь на ее земле и первая ее просветила. Это особенно важно для Меньшикова. "...Получить просвещение иначе, чем из своей души, - вещь невозможная", - говорит он и стоит на этом как в отношении древнего просвещения, так и в отношении позднего, современного ему, когда "обвал иноземных влияний, иностранщина и инородчина разорили Россию - у нас украдено все тысячелетнее наше прошлое. Нас разучили любить его и научили презирать".

И это уже было.

Нравственного запаса, сделанного с преображением народа после принятия христианства, хватило, по мнению Меньшикова, который выводит русскую историю прежде всего из этой силы, до царствования Бориса Годунова. Преступления Грозного и Годунова окончательно обрекли на гибель династию Рюриковичей, с потерей моральной опоры она выродилась. Великая смута, объявшая все сословия, истрепала Россию до того, что она потеряла веру в справедливую власть изнутри себя и принялась искать ее в иноземцах. Спасли, как всегда, окраинные русские земли, где сохранилась Святая Русь. После изгнания из Москвы поляков на престол была возведена династия Романовых.

"И в самом деле, не чудо ли это вообще, что в огромной земле нашей, истерзанной распрями, замученной раздором, - вдруг все остановились на одном роде, на одном имени?
– спрашивает Меньшиков, комментируя избрание Земским собором 1613 года на царствование Михаила Федоровича из рода ничем не примечательного и негромкого. И отвечает: "Такие чудеса вызываются лишь особою, потомственною заслугою целого ряда поколений, и именно нравственною заслугою".

И второе чудо: венчание на царство Михаила Романова пришлось на день памяти Святой Ольги. Это еще раз подтвердило, что спасение произошло промыслительно и в нем безсомненно участвовала вся допрежняя Русь с ее великим нравственным и духовным строем подвижников. Святая Ольга по праву матери русского народа возглавила этот строй, о чем и дала знать. Патриотизм есть не что иное как нравственная сила обязанности перед родной землей, перед предками и потомками. "Нация - это земля и предки", - говорил Карлейль, английский философ и историк, труды которого Меньшиков хорошо знал. Национальное сознание представляет из себя механизм передачи основных ценностей, составляющих народную душу, и в том случае, если этот механизм отказывает, происходит похолодание, осиротение живущих поколений, выветривание под ними незакрепленной почвы. Тогда-то и подвержены они любым болезням. Как средостение между землей и небом, они не пропускают, заглушают питательную связность между жизнью и вечностью - и любые ветры, в другое время совсем безопасные, принимаются их гнуть и ломать. Тогда-то и теряют они рассудок и память, тогда-то и бери их голыми руками демократия и свобода, две сирены, зазывающие или в пучину анархии, или под начало всемогущего обезличивающего порядка, который не "близ есть при дверех", как предчувственно высматривалось в начале века, а стоит сегодня уже в дверях и начинает диктовать свою волю. Но теперь "или - или" ведет к одному результату. Столетие даром не прошло.

Но и в начале века Меньшиков кричал (именно кричал, он и сам постоянно употребляет этот глагол):

"Позор и гибель, что наши вопросы государственные захватили в свои руки инородцы. Позор и гибель, что русское общество далось в обман. Надо наконец показать, что реформа русской государственности есть наша реформа, свобода - наша свобода, что мы хотим иметь иной быт не из рук врагов, а из собственной воли, из собственного исторического осознания".

Но в том-то и дело, что свобода, не выросшая органически из собственного исторического сознания, а сконструированная для всеобщего потребления, замышленная как инструмент уничтожения самобытности для национального государства, намеренного таковым и оставаться, свободой быть не может. Для него это капкан. В каждой стране свобода должна иметь форму и содержание этой страны и направляться на укрепление и обогащение отеческого опыта жизни. Не она должна ездить на народе, а народ с уздечкой в руках должен запрягать ее для полезных работ. Но если уж мы впустили в свои стены чужую, агрессивную, тоталитарную, явившуюся к нам с ухмылкой, бессмысленно призывать, как Меньшиков накануне выборов в думу: "Выбирайте честных людей!" Как и мы продолжаем простодушно заклинать неизвестно кого: "Выбирайте честных людей!" Согласившись с порядком, который для того и задумывался, чтобы уронить честь и мораль, как можно рассчитывать, чтобы во главе этого порядка явились честные люди?! Земский собор 1613 года остался в истории.

Из своего далека мы потому так внимательно всматриваемся в события начала XVII века, а затем в события начала XX, свидетелем и страстным летописцем которых был Меньшиков, что в том и другом случаях сам богоносный народ попустил анархии и бунту, оставив принадлежащее ему место коренной породы нации, но сам же затем в неимоверном тягле вытягивал Россию из гибельной пропасти. То же самое - стаскивание России в гибельную пропасть произошло и теперь, но есть ли кому сегодня поднимать ее, вконец обессиленную и обесславленную, обратно? Не распался ли необратимо народ в своей национальной и отеческой связности, не растерял ли окончательно свое духовное и кровное родство? Пока приходится наблюдать, как в каком-то новом родстве, отталкивающемся от тысячелетней исторической формы, в родстве неузнаваемости и чужести отворачивается он от России бесчисленными колоннами. Совсем, навсегда отворачивается или возвращение еще возможно?

Меньшиков подсмотрел закономерность трагического колебания российской истории. Через каждые три с половиной века Русь-Россия погружается в "кипящую" тьму неопределенности, быть ей или не быть. Через три с половиной столетия от призвания варягов - татарское нашествие, еще три с половиной века - начало смуты, отмерив еще столько же, Меньшиков называет свое время, а мы, пожалуй, с некоторой натяжкой можем указать и на наше. Революция 1917 года перевернула Россию, но оставила ее на родной платформе, которая, в конце концов, и подняла национальные всходы наверх; "перестройка" и "реформы" наших 80-90-х годов поставили целью полностью снять Россию с ее исторического днища и провести тотальную "санитарную" обработку населения специальными "составами", убивающими национальную чувственность. Наше время страшнее - и наши тревоги в том, достаточно ли здоровых сил, чтобы спасти Россию, есть ли еще порох в пороховницах, и если нет - откуда, из каких тайников он может взяться? Произойдет ли чудо, на которое мы рассчитываем? Если произойдет, это действительно должно быть чудо из чудес. Мы вынуждены ставить вопрос на последней грани надежды: жив ли русский народ? Чтобы ответить на него, одной сегодняшней реальности недостаточно, мы обращаемся к лучшим умам прошлого из знатоков народа, чтобы вывести ответ из более широкого обзора.

Меньшиков ссылается на Достоевского: "Достоевский в спокойные минуты утверждал, что "народ всегда и везде умен и добр", но часто кричал со стоном, что народ - варвар, что "загноился народ в пьянстве", что "весь он предан мраку и разврату", что "в народе началось какое-то неслыханное извращение идей с повсеместным поклонением материализму".

Но и сам Меньшиков таков же: то он утверждает, что все бедствия народа от социальных условий, в которые он погружен, что "трезвость мужику не по средствам", "нам не по средствам настоящий труд, не по средствам не лениться", "нашему крестьянину не по средствам не гореть", "наша главная национальная невзгода - это нищета простонародья"; то, противореча себе, возвращает все его беды самому народу, говорит, что "у нас все валят на нищету - точно нищета нажита не самим народом", что "нынешний крестьянин почти равнодушен к Богу, почти безразличен к государству, почти свободен от чувства патриотизма и национальности". Но надо же и тут причину искать, обвинять облыжно, под мрачное настроение, он не привык - и Меньшиков выводит ее из характера народного, воспитанного в смуте и созданного "самой близкой и самой огромной пустотой", которая есть Россия. Для него это убеждение: тяжелая география дала нам тяжелую историю, русскому народу досталась земля несоразмерно большая, а постоянные войны не дали ему возможность ввести ее в управление и воспитать себя, русский человек не справился со своей землей и впал в уныние.