Чтение онлайн

Благодаря ему, снова начали исправлять, перестраивать воскрешать старые дворцы, древние жилища — все то, что облагораживает город, дарит улицу мечтою, придает новым постройкам древний облик. Жорис снова увлекся своей задачей, так как красота города является произведением искусства, для осуществления которого нужны гармония, чувство меры, понимание линий и красок. Брюгге должен был сделаться именно таким; и он сам в виде награды мог бы в минуту смерти радоваться его долговечности и, предвкушая бессмертие в потомстве, мог бы воскликнуть, как Ван-Гюль: «Брюгге красив! Брюгге красив!»

Но не только с точки зрения произведения искусства красота города имеет значение. Обстановка, с ее различными оттенками, меланхолическая или героическая, создает жителей по своему подобию. Жорис однажды беседовал об этом с Бартоломеусом, когда пошел посмотреть его работы, большие, еще неоконченные фрески, симфонию серого оттенка, в которую тот старался включить красоту Брюгге.

Взволнованный, он развивал свою идею:

— Эстетика городов очень важна. Если каждый пейзаж является душевным состоянием, как говорят, это еще более справедливо по отношению к пейзажу города. Аналогичное явление замечается у многих беременных женщин, которые окружают себя гармоническими предметами, нежными статуями, живописными садами, хрупкими безделушками, чтобы будущий ребенок под влиянием этого был красив. Подобно этому, нельзя себе представить, чтобы талант происходил откуда-либо, кроме живописного города. Гете родился во Франкфурте, величественном городе, где древний Майн протекает среди древних дворцов, среди стен, где билось старое сердце Германии. Гофман описывает Нгорен-берг; его душа летает над остроконечными крышами, как гном на историческом циферблате старых немецких стенных часов. Во Франции Руан, с богатою и сложною архитектурою, со своим собором, как бы оазисом из камня, произвел Корнеля, затем Флобера, двух истинно талантливых людей, протягивающих друг другу руки через пространство нескольких веков.

Прекрасные города, без сомнения, создают прекрасные души!

Таким образом, Борлют снова стал прежним человеком, возвысился до широких и благородных мыслей.

Выше жизни! Отныне он поднимался на башню, как будто поднимался в царство своей мечты, быстрым шагом, освобожденный от тщетных забот о любви, мелких семенных неприятностей, которые слишком долго отягощали его восхождение к высоким целям. Он вступил в героический период. Циферблат на башне светил ему, как щит, с помощью которого он боролся с мраком. Колокола воспевали гордые гимны; эта музыка не казалась больше слезами того, кто поднялся на высоту и оплакивал город; ее звуки не напоминали и горстей земли, падающих на могилу умершего прошлого. Это был концерт освобождения, мужественное и свободное пение человека, чувствующего себя освобожденным, смотрящим на будущее, господствующего над своей судьбой, как над городом.

Около этого времени Жорис был весь охвачен делом. Прежде он держался в стороне от общественной жизни, которая не интересовала его. Это была местная, посредственная политика, придерживающаяся общих мест, с искусственным, идущим от старины, распределением жителей на два непримиримых лагеря, оспаривающих друг у друга влияние и должности. Даже новейшие проявления социализма не увлекали его, так как это было только возобновлением напрасной ссоры католиков и либералов, мнимым объединением прежних партий, изменивших только свое название. С эпохи средних веков во Фландрии существовала эта борьба между религиозным и светским духом, конфликт из-за перевеса догмата или свободы; их антагонизм олицетворялся в самом воздухе колокольнею и башнею, религиозною и гражданскою башнею, — тою, где сохранялась Тайна в освященной облатке; и тою, где хранились хартии и привилегии в железном кованом сундуке, — они были соперницами, поднявшимися на одинаковую высоту, бросавшими одинаковую тень на город, наполовину принадлежащий каждой из них. И они должны были стоять вечно, до самой смерти солнца, непреодолимые, как те две идеи, которые они осуществляли, с их нагроможденными до бесконечности кирпичами, подобно отдельным индивидуумам в составе народа!

Борлют жил в стороне, относясь ко всему этому равнодушно и немного презрительно. Но что, если Дело вдруг превратится в союзника Мечты? О, радость! Иметь возможность, наконец, действовать, бороться, увлекаться, познать опьянение апостольства и господства над людьми. И все это во имя идеала; не для того, чтобы возвыситься самому или своему мелкому тщеславию, но чтобы возвеличить Искусство и Красоту, ввести в мимолетное время элемент Вечности. Его Мечте угрожала опасность, великой мечте его жизни, этой мечте о таинственной красоте для Брюгге, которая должна была образоваться из тихих звуков, неподвижного колокольного звона, домов с закрытыми окнами. Город, прекрасный от своего мертвого вида! Между тем его хотели насильно вернуть к жизни…

Дело шло об этом старом проекте Брюгге, как морского порта, казавшемся вначале химерическим, когда Фаразэн первый, на собрании по понедельникам вечером у старого антиквария, высказал этот план. Мало-помалу эта идея развивалась, увеличивалась, благодаря упорному старанию, ежедневной пропаганде. Фаразэн сделал себе из нее орудие успеха, верное средство достичь популярности. В суде он стал пользоваться успехом, так как этот проект ввел его в среду политиков, деловых людей. Он придал ему к тому же характер человека с гражданскими добродетелями. С его прекрасным, звучным красноречием, говоря всегда на суровом языке предков, он напоминал при каждом случае о Брюгге, как коммерческом и торговом городе, который он хотел восстановить при создании нового канала, новых бассейнов, заполненных судами, между тем как брюжские сундуки должны были наполниться золотом. Этот мираж не мог не понравиться, хотя народонаселение отличалось сонливостью, противилось каждому усилию; оно слушало эту картину будущего, как ребенок слушает сказку, едва развлекаясь ею, готовый задремать.

Борлют не видался с Фаразэном давно, с того неприятного дня, когда его друг обедал у него с Годеливой и встретил отказ со стороны молодой девушки. После этого Фаразэн казался очень раздраженным, питал ненависть к Борлюту, как будто тот способствовал его неудаче. С тех пор, когда они встречались, Фаразэн избегал его, отворачивался. Жорис узнал впоследствии, что он теперь питал к нему непримиримую вражду. Их неприязнь ожесточалась от этого плана морского порта, который Борлют принял к сердцу, презирая его, как кощунство, сознавая, что, если проект будет принят и создастся новый порт, это будет гибелью красоты города: будут сломаны ворота, драгоценные дома, древние кварталы, будут проведены улицы, железные дороги, — словом, одержит верх все безобразие торговли и современных дел.

Неужели Брюгге отречется от самого себя?

Наступила пора сопротивления. Борлют пользовался большим влиянием в обществе стрелков св. Себастиана с тех пор, как его избрали президентом. Он чаще прежнего ходил туда, встречался с членами, постоянными посетителями, целым классом мелких буржуа, легко поддающихся влиянию, — спокойная жизнь которых не допускала рискованных предприятий. Он растолковал им, в чем состоит вопрос; какою химерою была надежда на восстановление окончившегося благосостояния, насколько было преступно для призрачной цели разрушать подлинную красоту Брюгге, слава которой начинала распространяться по всему свету.

К тому же был еще личный аргумент, укрепивший их во враждебном отношении к этому проекту Брюгге — морского порта: их древнему помещению также угрожала опасность. Судя по сделанным уже планам, новые бассейны, заканчивавшие соединительный канал, были бы вырыты именно в этой местности, на месте, где возвышаются столь живописные, покрытые садами, древние валы, две мельницы, придающие этому утолку голландский вид, здание Гильдии, увенчанное каменного башенкою XVI века. Таким образом, должна была бы исчезнуть знаменитая башня, тонкая и розовая, как тело девушки, как покровительница, которая хранила их в течение долгих веков и которая должна теперь упасть, убитая заступами. Варварство, похожее на поступок солдат, убивающих Урсулу и ее подруг на реке в Больнице. Столетние кирпичи, все ободранные, истекали бы кровью от ран, на которые было тяжело смотреть!

Борлют пробовал протестовать также составлением газетных статей. Он заручился одним местным листком, предпринял там последовательную и горячую кампанию, но и здесь результат был ничтожен. Пресса не имеет влияния на общественное мнение, еще менее — на власти.

В деле морского порта, как и в других делах, все совершалось в тени, сводилось к тайным совещаниям, заседаниям чиновников, тактике комиссий. Инженеры сговаривались с финансовыми и политическими деятелями. Фаразэн был душой этих комбинаций. Он держал в своих руках все их нити. Основалась лига, как центр пропаганды. На этот раз позаботились об устранении всякой партийности. Президентом был член городского совета. Фаразэн был избран секретарем. Организовалась обширная петиция. Жители, беспечные, к тому же боязливые, все подписывались. Затем делегаты были приняты различными министрами, которые соглашались, обещали вмешательство правительства, часть необходимых миллионов.

В деле принял участие весь грозный политический механизм, со скрытыми пружинами, бесконечными ремнями, непреодолимыми колесами.

Борлют чувствовал, что этот механизм уничтожит красоту Брюгге, и под предлогом — только слегка коснуться ее, придавит ее своими железными зубами.

Борлют волновался, удвоил свои старания. Он сам удивлялся немного своему воинственному рвению. Как пришел он к этим приемам борьбы, этим резким словам, этим постоянным воззваниям, как призыву к оружию, — он, который был человеком молчания, прошлого и мечты? Но разве в этом случае он не защищал свою Мечту? Его Мечта, на этот раз, слилась с Делом, страстным и бурным Делом, направленным не против единичного врага, но против Толпы.