Чтение онлайн

– Что это такое: "Вываленский поссовет"? Как будто "вива Ленский"! Не Вываленский, а Вываленский. Свой язык не чувствуют, не то что чужой. Откуда только такие... вываливаются.

– Мама, почему они такие странные?
– спросила Чука.

– Кто?

– Ну эти... пострадавшие.
– Чука запнулась, не зная, как объяснить свое ощущение.
– Они не просто по-другому говорят, они как будто из другого мира.

– Да, правда, - согласилась мама.
– Прямо из лекций Расмуса.

Расмус читал что-то древнее, Чука забыла, что. Он сам был древний, мамины профессора говорили, что он и им читал, и чуть ли не профессорам профессоров.

Чука наскоро сделала уроки, с трудом разбирая, где у нее физика, а где история, подключилась к информарию и набрала запрос о Высшем Принципе. На этот раз она очень старалась и оформила все строго по правилам, так что ответ пришел сразу. Ввиду многозначности термина он состоял из длинного ряда нумерованных дефиниций, к каждой из которых прилагался список литературы. Чука стала разбираться, но тут приехал папа. Он поцеловал маму, потом Чуку, прошел в кабинет, попросил заварить чаю, только крепкого, и запустил привезенную с собой дискету.

– Можно, я тут посижу?
– попросила Чука.

– Можно, - сказал папа.
– Что в школе?

Чука рассказала про Мардукова и его дурацкие считалки.

– Как-как?
– рассеянно переспросил папа. На дисплее перетекали друг в друга трехмерные графики.
– Гулли-вер-финне-ган? Понятно.
– Папа полюбовался графиком и внес в него несколько изменений.
– Гермуму, лиомпа, пхенц! По-моему, хорошо звучит.

– Пап, он дурак, - возмутилась Чука.
– Он придумывает всякие глупости. Про близнеца.

Папа тоже, как и мама, не понял, о чем идет речь, пришлось рассказать про халдеев. Папе, однако, история понравилась. Мама позвала ужинать.

– Сейчас, - крикнула Чука.

– Потом, - крикнул папа.

Поужинать все-таки пришлось. Едва они сели за стол, Чука спросила:

– Пап, что такое Высший Принцип?

Папа задумался.

– Видишь ли, есть такие нетерпеливые люди, которые хотят, чтобы всем было хорошо, причем немедленно. Хотят, так сказать, устроить небо на земле. Для достижения этой цели пускаются в ход... э-э... подручные технические средства.

– И из-за этого катастрофа, да?
– Папа кивнул.

– Может, хоть теперь все это кончится, - вздохнула мама.

– Не уверен. "Не отстанут они от того, что задумали делать..."

– Пап, но это же, наверно, случайность. Ты же сам говоришь, они стараются, чтобы всем было хорошо.

– Они-то стараются! Они так стараются, что...
– закончить папа не успел, пришла Бабетта. Вскоре пошли в кабинет, Чука тоже пошла. Ввалился Шумейко с шестью бутылками тоника.

– Так, - сказал папа.
– Давайте с самого начала. Что мы знаем? Мы знаем, что пострадало две тысячи пятьсот двадцать человек. Из них тридцать девять пропавших, остальные метаморфы.

– Метаморфы...
– повторил Шумейко, как будто попробовал слово на вкус и нашел его кислым.

– Термин рабочий, но, кажется, войдет в обиход. Бабетта сперва говорила "двуречные".

– Ну да, - пояснила Бабетта.
– "Двуязычные" - не то. Надо именно "двуречные". Сначала была такая речь, потом не такая.

– Насколько удалось установить, каждый метаморф является носителем уникального идиолекта, - продолжал папа.
– Среди идиолектов есть близкие, но совпадающих нет. Распределение идиолектов вот такое, - на дисплее засветилась чуть корявая зеленая гипербола.

– Это у тебя что, близость к русскому языку, что ли?
– спросил Шумейко. Чука испугалась, что его палец сейчас продырявит дисплей в районе оси абсцисс.

– Да, а тут количество идиолектов с данной степенью близости.

– Это если близость оценивать суммарно, - смешалась Бабетта.
– Можно оценивать по независимым параметрам. Покажи...
– папа коснулся клавиатуры, гипербола стала вращаться вокруг оси ординат, и на дисплее возникло трехмерное тело с неровной поверхностью, Чуке прекрасно знакомое: четвертая часть круглой головки сыра, высмотренная, выпрошенная и выкусанная по верхней окружности, там, где особо любимая твердая корочка.
– Это для двух параметров. Надо брать много. Я брала семь.

– А как это согласуется с расстоянием до рабочей камеры?

– Хорошо согласуется, - ответил папа. Засветилась новая, красная гипербола, что-то хитро повернулось, что-то с чем-то совместилось...
– Все зависит от того, кто где тогда стоял, больше ни от чего.

Чука вспомнила маму девочки Ани и небритого мужчину, с которым Бабетта нашла общий язык: женщина говорила совсем непонятно, а у того все-таки проскальзывали знакомые, славянские слова.

– Так что произошло, по-вашему?
– спросил Шумейко. Бабетта фыркнула.

– Я серьезно спрашиваю, - рассердился Шумейко.
– Вы же должны понимать. Быть-то этого не может.

Никто не откликнулся.

"Что они, правда, не понимают, что произошло?
– удивилась Чука.
– Это же ясно как день".

– Нам скажут: не бывает, - опять заговорил Шумейко.
– Значит, не было. Дешевая сенсация. Безответственная пресса.

Бабетта и папа молчали.

Тогда Чука почувствовала, что следующая реплика ее. Взрослые, как правило, все делают хорошо, но иногда их нужно слегка подтолкнуть. Она сглотнула слюну и сказала:

– Пап... им ведь смешали языки, чтоб отстали... ну чтоб не было Вышки... правда?

Все посмотрели на Чуку.

– Кто смешал?
– спросил Шумейко.

– Не знаю... Кто-то. Может быть, Бог.

– Не важно, кто смешал!
– прорвало вдруг Бабетту.
– Какая разница, кто! Важно, как. Я хочу обязательно знать, как было можно это сделать!

– Чудо, стало быть, - констатировал Шумейко.
– Чудо и все. Так и доложим: чудо. Призвать кого-нибудь из Лавры. Отслужить молебен. А мы игнорамус. Эт игнорабимус [...не знаем. И знать не будем (лат.)]. Не нашего это ума дело. Мы лучше будем решать кроссворды.

– Детеныш, пойдем-ка спать, - сказала вполголоса мама. А папа вообще ничего не сказал. Только улыбнулся ей, и Чука поняла: она правильно догадалась и правильно сделала, что вылезла со своей догадкой, и никуда она отсюда не уйдет, будет сидеть и слушать, только тихо.

– Мам, - шепнула она, - ну пусть не Бог. Тогда, может, сверхцивилизация?

– Может быть, Папа сначала так и считал. Он говорит, что если это такое оружие против людей, то лучше не придумаешь.

Конечно, сверхцивилизация. Кто еще сумел бы за какие-то доли секунды тысячам людей перекроить сознание. Никто этого не может. Правда, говорят, перекраивали. Но, кажется, не так быстро.